7. Гнев

В былые времена многие знаменитые гонконгские звезды в один шаг взмывали к славе, снявшись в эротических фильмах. Но теперь, под ударом мощной волны индустрии Японии, Кореи, Европы и Америки, гонконгские фильмы третьей категории [1] постепенно приходили в упадок. Золотая эпоха ушла безвозвратно: собрать такую же сильную команду и обеспечить тот же уровень производства было уже невозможно. Даже приличной съёмочной площадки не осталось — приходилось ютиться в заброшенном подземном театре и привлекать внимание публики лишь дерзкой, вызывающей телесной откровенностью.

Сцена была погружена в нарочито приглушённый, двусмысленный свет, музыка звучала сладостно и соблазняюще. Внизу, в зоне со столиками и диванчиками, устроенной как клубные кабинки, расположилась дюжина густо накрашенных представителей «всякой нечисти» [2], не отрывавших глаз от мужчины на сцене, уже наполовину раздевшегося.

Белая рубашка давно была брошена в зал, обнажив верхнюю часть тела — поджарую и стройную. Кубики пресса, тщательно подчеркнутые гримёром, были чётко видны, две V-образные линии уходили вниз, скрываясь под чёрными брюками.

Ритм музыки резко ускорился. Се Гуан расстегнул пряжку ремня. Спускать брюки не потребовалось — ткань была скользкой, и они сами соскользнули вдоль его прямых ног. Се Гуан отшвырнул их в сторону и отступил в центр круга танцоров, где в окружении толпы полуобнаженных мужчин совершил движение, от которого кровь начинала бурлить.

Как раз в тот момент, когда Хо Минцзюня чуть не хватил сердечный приступ от злости при виде этого шокирующего зрелища, режиссёр наконец громко крикнул: 

— Стоп! Се Гуан, не то выражение лица!

Музыка смолкла. Режиссёр в футболке и шлепанцах взбежал на сцену и, встав под свет софитов, пустился в пространные объяснения, забрызгивая всё вокруг слюной. Наёмные статисты, нанятые по дешёвке, без всякого стеснения стояли с голыми торсами, скрестив руки, и с ухмылкой наблюдали за происходящим. У Се Гуана не было ни ассистента, ни агента, так что в такой ситуации не нашлось бы даже человека, чтобы накинуть на него покрывало. Он мог только постараться повернуться боком, оставаясь практически обнажённым на виду у всех, позволяя откровенным или насмешливым взглядам бесстыже его разглядывать.

Молодой господин Лянь раскрыл рот, не понимая, как всё это вдруг превратилось в какой-то рейд по борьбе с порнографией: 

— Это что…?

Прежде чем он успел высказать своё недоумение, Хо Минцзюнь неожиданно зашагал по направлению к сцене.

И поскольку от него так и веяло аурой типичного властного гендиректора, а позади следовали двое телохранителей, с виду явно умеющих драться, ни один из работников не посмел его остановить. Так все они и смотрели, как он взошёл на сцену и, словно никого не замечая, подошёл к режиссёру и Се Гуану, стоявшему спиной к зрителям.

Ему на голову вдруг лег пиджак, ещё хранивший чужое тепло. Мужчина шагнул вперёд, незаметно заслонив его собой от взглядов зрителей.

Се Гуан остолбенел: 

— Вы… Господин Хо?!

Хо Минцзюнь проигнорировал его и напрямую обратился к ошеломлённому режиссёру: 

— Эту сцену он снимать не будет.

Режиссёр вспылил и затрещал на кантонском: 

— А ты кто такой? С чего это ты за него решаешь? Кто тебя вообще сюда пустил? Вон отсюда!

Хо Минцзюнь не понял ни слова, поэтому обернулся и позвал: 

— Господин Лянь.

Лянь Чэнь знал его меньше суток, но уже слушался безоговорочно. Услышав зов, он тут же протиснулся вперед: 

— Господин Хо, вы с этим… — он еле сдержался, чтобы не ляпнуть «с этим сопляком», и подобрал более вежливое обращение: — Вы знакомы с этим господином?

Хо Минцзюнь кивнул: 

— Скажи ему: этого человека я забираю с собой. Все материалы с ним в кадре должны быть удалены. Выкупи исходники, не оставляй копий. И ещё — что бы вы ни снимали в будущем, к нему больше не обращайтесь.

— Не беспокойтесь. — Лянь Чэнь заподозрил, что между Хо Минцзюнем и этим мелким актёром должно быть есть какая-то сомнительная «связь», и поэтому согласился без колебаний. В том, чтобы продавить своё силой, он был вполне надёжен, так что сам направился улаживать всё с режиссёрской группой.  

Хо Минцзюнь краем глаза заметил стоящего в стороне Се Гуана, пребывающего в полном замешательстве, и от одного его вида снова вспыхнул раздражением: 

— Чего встал столбом? Иди переодевайся!

Его тон был откровенно недружелюбным, что мгновенно вывело Се Гуана из оцепенения. Смутное чувство благодарности, зародившееся в глубине души, вдруг обернулось страхом, причём даже более невыносимым, чем когда на него пялились со всех сторон: 

— Господин Хо, спасибо за вашу заботу, но… простите, я не могу уйти. Пожалуйста, не вмешивайтесь, я сам разберусь с этой ситуацией…

— Сначала оденься, а потом разговаривай со мной, — Хо Минцзюнь бросил на него ледяной взгляд. — Давай, не заставляй меня повторять в третий раз.

Их предыдущие две встречи нельзя было назвать дружескими, и Се Гуан никогда не видел на его лице доброго выражения. И почему-то он побаивался Хо Минцзюня, инстинктивно желая держаться от него подальше. Теперь, когда Хо Минцзюнь заговорил таким тоном, хоть у него и было желание возразить, он не посмел дальше спорить, поэтому быстрым шагом направился за кулисы.

К тому времени, как он быстро переоделся и вышел, Лянь Чэнь уже договорился с режиссёром. Хо Минцзюнь оставил помощника разобраться с остальным и, не спросив мнения Се Гуана, прямо велел телохранителям: 

— Отвезите его в отель и смотрите, чтобы не шатался где попало.

— Господин Хо! — поспешно воскликнул Се Гуан, но Хо Минцзюнь, привыкший к тому, что сказанное им не обсуждают, даже не удостоил его взглядом и вместе с Лянь Чэнем ушёл из подземного театра.

Чтобы показать серьёзность намерений, корпорация «Лунфэн» специально подготовила для Хо Минцзюня президентский люкс в отеле APG. Номер занимал половину этажа, убранство и отделка были предельно роскошны, а с верхнего этажа из панорамных окон открывался прекрасный вид на залив в ночных огнях.

Но как бы красиво это ни выглядело — всё равно это была золотая клетка.

Телохранитель, сопровождавший Се Гуана, втолкнул его в номер, а затем добросовестно встал на посту у двери. Се Гуан в серых штанах и белой футболке, купленных всего за несколько десятков юаней, стоял посреди гостиной и ощущал себя здоровенной пылинкой, совершенно не к месту занесённой в этот интерьер.

Се Гуан и представить не мог, что будет снова и снова связан с Хо Минцзюнем. Возможно, ему многого недоставало, но только не трезвого понимания собственного места. Человек такого статуса, как Хо Минцзюнь, не стал бы смотреть на мелкого, никому не известного актёра, барахтающегося в грязи. И Се Гуан умел читать такие взгляды: сквозь него тот смотрел на совсем другого человека.

На работе — ещё куда ни шло, но в жизни Се Гуан не имел ни малейшего желания быть для кого-то заменой.

Он устроился на самом краю дивана, стараясь осторожно сократить своё присутствие до минимума, словно так и его связь с Хо Минцзюнем могла стать хоть немного слабее. Телохранители были здесь только затем, чтобы стеречь его, а не принимать как гостя, и он изо всех сил старался не доставлять им хлопот. Он молча глядел на ночной пейзаж за окном, будто это и правда было редкое и завораживающее зрелище.

Спустя полчаса Хо Минцзюнь, вернувшись, застал эту живую иллюстрацию к «незаконному удержанию», и едва улёгшаяся злость чуть не вспыхнула с новой силой.

— Ты что, медитируешь или устроил у меня сидячую демонстрацию? — Стоило Хо Минцзюню увидеть Се Гуана, и он, казалось, не мог нормально говорить без сарказма, и в нём без всякой причины снова вспыхивал гнев. — Вид у тебя такой, будто ты всему миру объявил кровную месть. Может, для полноты картины ещё голодовку начнёшь и вывесишь транспарант?

Любой нормальный человек, которого без причины увели, продержали полчаса как преступника, а затем внезапно одарили такой колкостью, уже давно бы ему врезал — а если сдержался, то только из великого милосердия. Се Гуан, каким бы мягким и покладистым он ни был, уступал только когда сам того хотел:

— Да как я смею. Если бы вы только держались от меня чуть подальше, я бы сразу перед вами живчиком запрыгал.

Хо Минцзюнь уселся на диван напротив, развязал галстук, отбросил его в сторону и холодно произнёс: 

— Ума немного, а упрямства хоть отбавляй. Продолжай прыгать, и, глядишь, через несколько лет станешь новой звездой эротики. Тогда и просить не придётся — никто не захочет к тебе приближаться.

— Господин Хо, — Се Гуан резко поднялся, сдерживая злость, и ледяным тоном произнёс: — Знайте меру.

Хо Минцзюнь беззаботно закинул ногу на ногу и спросил: 

— А что, неприятно слышать? Я что-то не так сказал?

Се Гуан окончательно лишился дара речи.

Хо Минцзюнь безжалостно продолжал издеваться: 

— Разорвал контракт с компанией, без единого слова исчез, сбежал в Гонконг сниматься в таком кино… Ну ты и молодец, нечего сказать. Ещё не стал знаменитым, а уже сам прыгаешь в болото. Неужели в китайском актёрском сообществе для тебя слишком тесно?

Се Гуан: 

— Всё не так, как вы думаете… Нет, это моё личное дело, вам не нужно…

— Да, у тебя есть свои причины. Ты боишься мести от того типа Чжана, боишься остаться без работы, но знаешь, что значит «страшнее всего людская молва»? Не говоря уж о том, что на этом пути немногие добиваются успеха, но даже если однажды ты станешь знаменитым, о тебе всё равно вряд ли будут отзываться лучше, чем «король фильмов третьей категории».

Хо Минцзюнь уставился на него и беспощадно спросил: 

— Се Гуан, ты думаешь, что одежду, сброшенную сегодня, потом когда-нибудь удастся надеть обратно?

Се Гуан был потрясён до глубины души и с трудом оправдывался: 

— Я не…

Хо Минцзюнь чуть не рассмеялся от злости: 

— Кто-то приставил тебе нож к горлу, заставил бросить дом и карьеру и прятаться здесь, снимаясь в таких фильмах? Или кто-то угрожал тебе пистолетом, когда ты молча взял и исчез, а?! Не можешь вынести ни малейших трудностей, не терпишь ни капли обиды, столкнулся с проблемой — и сразу жизнь не мила. Вообразил себя трёхлетним ребёнком, который, упав, ждёт, что другие поднимут?

Гнев жаром ударил прямо в виски. Се Гуан стиснул пальцы так, что костяшки затрещали, и едва удержался, чтобы не врезать этому ублюдку, которому легко рассуждать со стороны, а потом не выпалить ему в лицо: «Да ты ни хрена не понимаешь!»

Слова Хо Минцзюня были слишком прямолинейными и острыми. Он безжалостно разорвал обманчивую оболочку самоуспокоения Се Гуана, выставив наружу его жалкое положение и стыд, который тот тщетно пытался спрятать. Для взрослого мужчины это было равносильно потере лица: его гордость втоптали в грязь.

Скрежеща зубами, Се Гуан сказал: 

— Вы ничего не понимаете.

Хо Минцзюнь молчал с безразличным видом.

В тот же миг, когда эти слова срывались с его губ, в глубине души вдруг прозвучал тихий голосок: «Но то, что он говорит, — правда». Никакие объяснения не перевесят увиденного собственными глазами, и факт оставался фактом: какими бы ни были причины, эту дорогу он всё-таки выбрал сам. Сердце, ещё недавно колотившееся как безумное, постепенно унялось, и кровь остыла. Он словно очнулся после ледяного душа и наконец увидел, сколь тщетной была его борьба.

Се Гуан не был дураком и прекрасно понимал, что к чему. Когда к нему вернулось здравомыслие, он уловил в словах Хо Минцзюня скрытую досаду от того, что «железо не стало сталью» [3]. Как ни странно, хоть он и перенёс много невзгод, всё это время скитаясь и кое-как держась на плаву, в душе он словно онемел, почти не чувствуя боли. И лишь несколько небрежно брошенных слов Хо Минцзюня, точно иглы, пронзили огрубевшую кожу, наросшую под ударами переменчивой жизни, и прямо впились в ещё не угасшую гордость.

Незнакомая обжигающая боль за несколько мгновений охватила всё его тело, и взгляд внезапно помутнел.

Се Гуан в смятении отступил на полшага, колени подломились, ударившись о край дивана, и он прямо рухнул вниз.

Хо Минцзюнь не торопил его, лишь молча сидел и ждал, что он скажет дальше.

— На самом деле… некоторое время назад я окончательно рассорился с компанией и сам отправился искать работу, но ни одна съёмочная группа не захотела меня брать. Поэтому, когда я получил письмо от помощника режиссёра, я уехал, думая лишь о том, как бы сбежать от всего этого.

Он рассеянно уставился на узор ковра, его голос охрип, спина выпрямилась, словно бросая вызов кому-то. Чем напряжённее становилась его поза, тем более одиноким он казался.

— Лишь приехав в Гонконг, я узнал, что меня пригласили сниматься в эротическом фильме. Сначала я отказался, но через пару дней в гостинице, где я остановился, произошла кража — украли деньги, телефон, документы. Я пошёл в полицию, но они велели ждать. Хотел попросить о помощи, но не понимал местного языка. Денег не было, связаться было не с кем. Когда я оказался в безвыходной ситуации, режиссёр снова вышел на меня, и я согласился на съёмки.

За всё это время он ни разу не спросил Хо Минцзюня: «А что бы сделали вы, окажись на моём месте?» — лишь молча слушал его упрёки, давал вялые, ни на что не влияющие объяснения и делал вид, будто у него ещё остаётся шанс «осознать ошибку и исправиться», чтобы выглядеть хоть немного менее жалко.

— Господин Хо прав, в конечном счёте я был слишком слаб. — Се Гуан глубоко вздохнул, поднялся, опустив голову, немного успокоился и хрипло сказал: — Извините, что вышел из себя. Так или иначе, спасибо, что сегодня пришли мне на помощь. Если у вас больше нет ко мне дел, я пойду.

— И куда это ты собрался? — нахмурился Хо Минцзюнь. — Я что, зря говорил режиссёру, что ты не вернёшься к съёмкам?

— На съёмки я не вернусь, — Се Гуан повернулся и направился к выходу, устало добавив: — Не стоит больше из-за меня беспокоиться.

И тут у двери его остановили телохранители.

Се Гуан: 

— …

Не в силах больше терпеть, он резко обернулся: 

— Господин Хо…

Его голос оборвался на полуслове.

Хо Минцзюнь, неизвестно когда, уже оказался позади него и, чтобы встретиться с ним взглядом, слегка наклонился. Выражение его лица почти не изменилось, но в глазах читалась странная мягкость.

Се Гуан словно впервые увидел его по-настоящему, и в голове внезапно мелькнула мысль: лицо у Хо Минцзюня вовсе не холодное и не суровое — просто его подавляющая аура пугает сама по себе; когда же черты разглаживаются, он, оказывается, очень даже хорош собой. 

Да что там хорош собой — он по-настоящему красив.

— Я просто вышел из себя, вот и не сдержался, наговорил тебе лишнего, — он поднял руку и легко провёл у Се Гуана под глазом, оставив тончайший влажный след. — Я знаю, тебе обидно, но впредь не делай того, что заставляет других волноваться.

Се Гуан смотрел на него ошеломлённо, словно не понимая.

Хо Минцзюнь только что выплеснул на него весь свой гнев, но теперь, успокоившись и увидев его покрасневшие глаза, вдруг почувствовал, как сквозь злость снова пробивается и вмиг разрастается жалость. Он потянул Се Гуана обратно к дивану в гостиной, по одному разжал его судорожно стиснутые пальцы, и, ощутив, что ладони покрыты холодным потом, а кончики пальцев ледяные, невольно пожалел о случившемся: 

— Давай, присядь сначала.

Се Гуан вдруг очнулся и поспешно сказал: 

— Погодите…

Хо Минцзюнь усадил его на диван и вздохнул, будто сдаваясь: 

— Только что я сказал слишком резкие вещи. Нужно, чтобы я перед тобой извинился?

— Н-нет, не нужно, — Се Гуан поспешно замотал головой. — Всё в порядке.

— Тогда не плачь, хорошо?

— А? — Се Гуан растерянно моргнул, навернувшиеся на глаза слёзы скатились по щекам. Он испугался и, суетясь, отвернулся, чтобы вытереть их.

В глазах Хо Минцзюня мелькнула лёгкая улыбка, он протянул ему пару салфеток, чтобы Се Гуан вытер слёзы: 

— Ладно, на этом тему закрыли, больше не будем об этом говорить.

Се Гуан уже хотел что-то сказать, но снаружи послышался стук в дверь. Хо Минцзюнь знаком велел ему подождать, и вскоре телохранители вкатили в гостиную небольшую сервировочную тележку.

Хо Минцзюнь сунул ему кружку горячего молока, чтобы согреть руки: 

— Переночуешь здесь, а через пару дней уедешь со мной обратно. Запрещаю тебе связываться со всякими мутными съёмочными группами.

— …Хорошо.

Телохранители поставили тележку и вышли из люкса. Се Гуан, словно во сне, смотрел на нынешнего главу семьи Хо, который собственноручно расставлял семь-восемь блюд на журнальном столике, и, наконец, не выдержав, спросил: 

— Почему вы мне помогаете?

[1] «Фильмы третьей категории» (Hong Kong Category III films) — группа фильмов, которые запрещены для просмотра лицам моложе 18 лет на территории Гонконга. 

[2] 牛鬼蛇神 (niú guǐ shé shén) — букв. «бычьи демоны и змеиные боги». Идиома восходит к древней китайской мифологии и литературе. В переносном смысле — всякая нечисть, тёмные силы, странные и уродливые существа. В разговорном языке — уничижительное обозначение подозрительных, уродливых, безнравственных людей, «отбросов общества».

[3] 恨铁不成钢 (hèn tiě bù chéng gāng) — букв. «печалиться (сердиться) оттого, что железо не становится сталью». Идиома описывает ситуацию, когда человек с потенциалом не оправдывает надежд, и тот, кто на него рассчитывает (учитель, родитель, наставник), испытывает сильное разочарование и досаду. По сути — это смесь ожиданий, обиды и беспомощности, когда хочешь, чтобы кто-то стал лучше, но он упорно не развивается.