«Мне обязательно нужно ему кое-что сказать. Есть слова... которые я должна до него донести».
Обессиленная И Ён то засыпала, то ненадолго приходила в себя, приоткрывала затуманенные глаза и снова проваливалась в тяжёлый сон. Время тихо утекало сквозь пальцы. Стрелки давно перевалили за полночь, и в больничную палату уже понемногу просачивался тусклый предрассветный свет.
За эти часы она бессчётное количество раз пыталась разлепить веки и найти знакомый силуэт Квон Чэ У. Но всякий раз, когда просыпалась, его рядом не было. Только холодная пустота у кровати и бесконечная тишина.
Зато в полусне И Ён отчётливо чувствовала нечто тёплое, настоящее и бесконечно бережное: ладонь, тихо лежащую на её животе, словно человек прислушивался к хрупкой жизни внутри. Пальцы, осторожно поправляющие волосы у виска. Лёгкое прикосновение к бровям. Губы, надолго задержавшиеся на тыльной стороне её ладони, будто не желая уходить. И каждый раз ей казалось, что всё это лишь сон.
Может быть, это было лишь частью будущего, которого могло не случиться, если бы Квон Чэ У не успел... Когда путаные мысли снова начали вытягивать её к реальности, она уловила знакомый запах.
И Ён резко открыла глаза и обернулась. В полутёмной палате, где не горел свет, на кушетке для сопровождающего сидела крупная мужская фигура. Плечи чуть опустились, он прижимался лицом к тыльной стороне её ладони, словно из последних сил удерживал внутри всё, что совсем недавно вышло из-под контроля. Стоило ей пошевелиться, как Чэ У тут же поднял голову.
Их взгляды встретились. Даже в темноте они прекрасно видели друг друга.
— Проснулась?
Он мгновенно стёр с лица тяжесть и заговорил мягко:
— Как ты себя чувствуешь? Врач сказал, тебе нужно много отдыхать. Может... побудешь в больнице ещё несколько дней? Так будет спокойнее.
— Где ты был?
В тёмной палате их взгляды снова столкнулись.
— Нужно было кое с чем разобраться.
— Врёшь…
И Ён произнесла это почти шёпотом. Но Квон Чэ У наверняка услышал. Он всегда слышал её — даже то, что она ещё не успевала сказать.
Однако ответа не последовало. Его молчание стало для И Ён признанием. Брови слегка сошлись, а в груди что-то болезненно сжалось.
— Я хочу тебе кое-что сказать, Чэ У.
От её слов плечо Чэ У едва заметно дрогнуло. И Ён уловила даже это движение. Взгляд мужчины вдруг стал таким острым и холодным, что она не могла понять, что в нём сильнее — вина, боль или попытка удержать рвущийся наружу гнев.
— В «Хваидоме»...
Она только начала, когда Квон Чэ У сухо рассмеялся и отвернулся. И Ён нахмурилась: он не дал ей даже начать. В пустой палате разлился горький смех. Из-за странного состояния Чэ У казалось, будто даже воздух вокруг постепенно холодеет.
— Эй, Квон Чэ У.
— Я правда старался жить прилично. Правда пытался себя сдерживать.
— Что?..
Он провёл ладонью по лицу и опустил голову. Его мощная фигура вдруг показалась измученной. Обе руки тяжело легли на бёдра, будто иначе всё внутри могло окончательно развалиться. И Ён ясно увидела: перед ней был уже не тот мужчина, который всегда заслонял её собой, как несокрушимая стена. Он тоже дошёл до предела.
Сейчас Чэ У напоминал человека, которого она когда-то боялась, постоянно ожидая опасности. Только взгляд был пустым, выгоревшим, словно от прежнего пламени остался лишь холодный пепел.
— Ты тогда сказала... что не сможешь больше жить. Помнишь?
Он перестал смеяться и поднял голову.
— У меня сердце едва не остановилось от страха. Я подумал: эта женщина никогда не протянет руку, чтобы спасти саму себя. Что ты действительно уйдёшь, отпустишь меня — и я останусь один, как выброшенный пёс, который бродит под дождём и никому не нужен. Как, по-твоему, я должен был себя чувствовать?
Его взгляд остановился на её лице, но привычного огня в нём не осталось. Только серый пепел, словно всё, что когда-то яростно горело внутри, выжгло себя до конца.
— Хорошо, что ты и ребёнок в порядке... Но если бы всё оказалось иначе...
Чэ У резко встал. Голос задрожал, и, будто больше не выдерживая, он распахнул окно. В палату ворвался ночной ветер с густым запахом дыма. Было уже далеко за полночь, но чёрные клубы всё ещё висели в небе. Отдалённое зарево пожара в «Хваидоме» вспыхивало красным и освещало напряжённое лицо Чэ У. Он указал туда рукой и посмотрел прямо на И Ён.
— Это ведь ты собиралась всё там поджечь. Если бы я опоздал хоть немного, ты могла остаться внутри. И тогда я!..
Он осёкся. Лицо исказилось, словно Чэ У вот-вот расплачется, но он стиснул зубы, не позволяя себе сорваться.
— Если бы с ребёнком что-то случилось... ты вообще посмотрела бы на меня ещё хоть раз? Или просто исчезла бы, оставив одного со всем, что мы так и не успели сказать?
Это было всего лишь предположение, одно «если бы», но горло Чэ У сжалось, а зубы впились в губы до крови.
— Ты сказала, что не сможешь жить дальше. А я просил всего об одном: если это последняя возможность, дай мне хотя бы раз удержать тебя. Пусть ты оттолкнёшь, отвергнешь, возненавидишь меня хоть сотню раз...
Он замолчал, а затем взгляд вдруг стал ледяным.
— Но ты ведь никогда и не собиралась этого делать, да? Ни разу не думала дать мне шанс.
И Ён хотела ответить, но в голове неожиданно стало пусто. Однако раненый взгляд Чэ У заставил горло болезненно сжаться. Отблески далёкого огня падали на половину его лица, и он казался человеком, который медленно тонет среди собственных развалин.
— Потому что наши чувства никогда не были одинаковыми?
Голос стал тише, задрожал, но оставался холодным, как тающий на ночном ветру лёд. Чэ У слегка наклонил голову, не отводя глаз.
— Ты так любишь ребёнка, которого ещё даже не держала на руках... А меня, человека, который всё это время был рядом, можешь просто отбросить?
Он прикусил губу, будто собственные слова ранили гордость. В глазах на мгновение мелькнул стыд, но тут же утонул в боли и упрямстве. Тело едва заметно дрожало от напряжения. И Ён наконец поняла: Квон Чэ У сейчас держится на самом пределе.
Чем сильнее ему было больно, тем упрямее он становился. А этот день, похоже, стал последней каплей для них обоих. Они обнажили друг перед другом всё, что осталось внутри: ярость, отчаяние и страх, которому до сих пор не давали имени. И Ён вспомнила собственные слова, вырвавшиеся в панике: «Я не смогу жить».
Для Квон Чэ У, способного разрушиться от одного её взгляда, сбившегося дыхания или едва заметно сведённых бровей, эта фраза наверняка прозвучала как удар молнии. А когда она потеряла сознание у него на руках, страх, должно быть, окончательно поглотил всё остальное. И Ён крепко зажмурилась, коря себя за то, что хоть на мгновение позволила панике смести разум.
В памяти снова прозвучал голос из сна:
«Мы можем выбрать другой путь».
— Тогда... подпиши.
Холодный голос Чэ У оборвал её мысли. Он подошёл с застывшим лицом и протянул ей лист бумаги. Руки едва заметно дрожали.
И Ён несколько раз моргнула.
«Подписать? Что?»
Взгляд скользнул по строчкам — и сердце словно остановилось.
— Заявление о регистрации брака?..
Подступавшие слёзы мгновенно исчезли. По спине пробежал холодок.
Она подняла голову. В глазах Чэ У одновременно было столько нежности и отчаяния, что становилось страшно.
— По-хорошему я уже попросил. Заполни пустые поля и поставь подпись.
— Ты мне угрожаешь?..
И Ён вздрогнула.
Не из-за самих слов. Просто старое воспоминание вернулось слишком резко: день, когда Квон Ги Сок точно так же заставил её подписать документ — и в итоге она получила мужчину в вегетативном состоянии.
Сейчас всё было иначе, И Ён это знала. Но тело помнило всё само: холод вдоль спины, напряжённые плечи, желание сжаться и спрятаться. Как только Чэ У заметил её реакцию, он неожиданно сел на край кровати. Его ладонь медленно легла на волосы И Ён. Прикосновение было невероятно мягким — полной противоположностью внешне спокойному, но тёмному и спутанному взгляду.
— И Ён, я буду жить как твой раб.
— Что?..
— Но сначала ты должна официально стать моей хозяйкой.
— П-почему я должна...
— Иначе я опять превращусь в тупого пса, который погнался за курицей и остался ни с чем.
Квон Чэ У взял её руку и сам положил себе на шею.
— И Ён, не стесняйся. Можешь сжать.
Под пальцами часто бился пульс. Обнажённая, уязвимая жизнь — такая же противоречивая, как сам Чэ У.
— Я правда хочу жить нормально. Честно. Но, как видишь, получается не очень.
Он не хотел становиться тенью Квон Ги Сока. Не хотел снова напоминать И Ён о кошмаре, в котором её загоняли в угол, связывали и отнимали право выбирать даже в любви. И всё же стоило свету в её глазах погаснуть, как Чэ У обнаружил, что совершенно этого не выносит. Внутри просыпалось тёмное, инстинктивное желание удержать её целиком — каждое дыхание, каждый удар сердца.
Если солнце будет причинять ей боль, он готов погасить небо. Если весь мир продолжит её ранить — встанет между ними, даже если ради этого придётся стать чудовищем. Но Чэ У понимал: если снова отдастся этому инстинкту, ничем не будет отличаться от Квон Ги Сока — человека, оставившего в И Ён раны, которые не заживают. Поэтому он отчаянно пытался выбраться из собственной одержимости.
Заявление о браке было не просто просьбой. Это была его неловкая попытка связать их, не отнимая у неё свободы. Стоять на коленях и просить оказалось недостаточно. Оставаться в стороне, ждать, когда она смягчится, и изображать благородство — тоже бессмысленно. Он понял это в огне «Хваидома», в ту секунду, когда едва её не потерял.
Красный след от зажигалки на ладони И Ён врезался в память как наказание. Одной этой маленькой раны хватило, чтобы все красивые мысли о том, как надо «жить правильно», рассыпались. Пусть он станет жестоким, пусть даже чудовищем — лишь бы не дать ей снова провалиться в отчаяние.
Он хотел превратить мир вокруг И Ён в крепость, за стены которой не проникнет ни одна опасность. Вместо смиренного отказа от всего Чэ У собирался скрывать собственную жестокость и использовать её, чтобы охранять этот мир. Всего один день оказался настолько страшным, что изменил его навсегда.
— Если бы можно было, я бы пришил себя к тебе нитками и жил одним телом.
— Только не говори, что это твоё предложение руки и сердца.
— Я уже сам подставил тебе шею. Не хочу больше получать ножом в спину. Раз уж пришить нельзя — хотя бы подписью меня к себе привяжи.
Он смотрел исподлобья, голос звучал низко, почти как рычание раненого зверя. Но И Ён лишь пожала плечами, и губы тронула тонкая насмешливая улыбка.
— Но ведь сказать ты хочешь совсем не это, правда? Чэ У, если тебе есть что сказать — сделай это. Думаешь, я впервые сталкиваюсь с чем-то подобным?
Её слова попали точно в цель.
Чэ У медленно моргнул и нахмурился, сдерживая новую волну эмоций. За окном выли сирены пожарных машин. Красные вспышки скользили по стенам палаты и по его лицу, подчёркивая жёсткий взгляд и боль, которую он уже не мог спрятать. Но вместо того чтобы сжать его шею, как он предлагал, И Ён мягко коснулась потрескавшихся губ. Один лёгкий жест — и что-то в Чэ У сразу надломилось. Ей не понадобились ни нож, ни жестокие слова.
Одного прикосновения хватило, чтобы этот упрямый мужчина сдался. И тогда всё, что он весь день удерживал за стиснутыми зубами, наконец прорвалось наружу.
— Чёрт, И Ён... Я люблю тебя так, что схожу с ума. Люблю до такой степени, что мне одиноко, даже когда я смотрю на тебя. Стоит тебя не увидеть — и меня охватывает паника.
Ночное небо за окном было красным от огня «Хваидома», и тот же жар отражался в глазах Чэ У, где смешались любовь и разрывающая боль.
— Но ты погоди. Я ещё стану тем, от кого ты уже не сможешь оторваться.
Этого признания, выдавленного сквозь стиснутые зубы, оказалось достаточно, чтобы разрушенные надежды наконец перестали казаться концом всего.
— Даже если придётся умереть сто раз, я хочу каждый раз умирать твоим мужем.
Глаза у него были красными от слёз. Его пальцы крепко сжали её руку, словно стоило отпустить — и она исчезнет навсегда.
У И Ён перехватило дыхание. Но вместе с этим по телу разлилось незнакомое спокойствие — как прохладный ветер над иссохшим полем. Всю жизнь она плыла без опоры, не находя места, где можно остановиться.
И впервые захотела остаться.
Здесь. Рядом с ним. Посреди обломков их прежнего мира.
Ресницы дрогнули и увлажнились.
— А я хотела сказать тебе вот что...
Чэ У сглотнул, будто боялся разрушить даже это хрупкое мгновение.
— Спасибо, что спас меня.
«Спасибо, что не отпустил меня в том огне. Спасибо, что, когда весь мир отвернулся, ты единственный развернулся и пошёл ко мне».
Эти слова будто одновременно звучали и в реальности, и где-то глубоко внутри.
— Благодаря тебе я жива.
Пусть весь мир отвернётся от неё, прогонит, испачкает жестокими словами — Квон Чэ У всё равно останется человеком, который протянет руки и примет её любой: сломанной, запутавшейся, погрузившейся во тьму. И когда И Ён окончательно поверила в это, внутри родилось новое желание.
Она хотела построить дом. Не просто убежище, а новый мир, в котором они двое и дорогие им люди смогут залечивать раны и продолжать жить.