Склонившись над столом, Пэк Са Гём с бесстрастным лицом жевал бумагу и смотрел на балкон. На улице уже темнело. В распахнутое настежь окно задувал холодный ночной ветер. Он медленно моргнул.

«На самом деле, кхх, ты просто… до смерти хочешь быть любимым, да?»

Издевательский смех брата никак не выходил из головы.

И этот пронзительный взгляд отца.

«…Жалкий кусок дерьма».

Пэк Са Гём с измазанными черными чернилами губами издал тихий смешок.

О чем думала Рю Ан, глядя на него? Смеялась ли над ним, считая жалким и убогим ублюдком? А может, из-за своей мягкосердечности она пожалела его?

С пустым выражением лица Пэк Са Гём скомкал еще один лист бумаги и запихнул в рот. Мать что раньше, что сейчас делает из него этого жалкого ублюдка.

С каких пор всё стало так?

Жуя бумагу, Пэк Са Гём задумался. Если порыться в памяти, всё всегда начиналось с одного и того же. Цветочный аромат, длинные волосы, и эта спина, которая всегда казалась такой далекой.

Мать Пэк Са Гёма была красивой женщиной. Её длинные черные волосы спускались до самой поясницы, а когда она поворачивала голову, от нее пахло цветами.

Маленький Пэк Са Гём любил этот запах, поэтому всюду следовал за матерью по пятам. Когда мать гуляла по саду, он гулял за ней, когда она останавливалась, останавливался и он. Он всё надеялся, что она обернется.

Но мать почти никогда не оборачивалась. Словно и не знала, что он идет следом. Словно совсем его не любила.

Оглядываясь назад, он понимал, что именно тогда зародилась эта пустота внутри.

***

В детстве Пэк Са Гём любил смотреть людям в глаза. Потому что глаза могут рассказать о многом.

«Простите, молодой господин. Я сейчас же принесу другую еду».

Глаза прислуги, полные не просто вежливости, а раболепства.

«Эй, потрогай мое предплечье. Сразу видно, что я тренируюсь, да?»

Простые, прямолинейные глаза Но Рён Ха.

«…Проваливай».

Глаза брата, переполненные комплексом неполноценности и враждебностью.

Но были одни особенные глаза.

Это были глаза матери. В них невозможно было прочесть абсолютно ничего.

«Вау, Са Гём, это ты сам сделал? Какой ты молодец».

Хвалила ли она его с улыбкой, разговаривала ли с отцом или смотрела на цветы в саду — глаза матери всегда оставались неизменными. Спокойные, тихие, пустые. Словно заглядываешь в глубокую воду.

Холодная, черная вода, дна которой не видно, сколько ни вглядывайся.

Маленького Пэк Са Гёма это пугало.

Даже когда она смотрела на него, его отражения в её глазах не было. Так кто же тогда жил в сердце матери?

Иногда ему хотелось помахать рукой прямо перед её глазами. Сказать: «Я здесь».

Но он не делал этого из страха. Страха, что мать и в самом деле его не увидит. Потому что это было бы слишком грустно.

Каждые полмесяца мать уходила из дома.

Когда она уходила, Пэк Са Гём садился у порога и ждал её. Но по возвращении мать выглядела измученной и несчастной. Она казалась человеком, полностью погруженным в какие-то свои мысли и ничего не слышащим вокруг.

«Мама, я хочу показать тебе рисунок».

Пытаться привлечь её внимание было бесполезно.

«Можно мы поговорим попозже?»

Она отстраняла его с таким лицом, будто вот-вот рассыплется на куски, и уходила в свою комнату.

Со временем она стала уходить из дома всё чаще. И с каждым разом она всё больше менялась.

«Почему ты всё время спрашиваешь, люблю ли я тебя? Я здесь не для того, чтобы потакать твоим детским капризам».

Матери всё меньше хотелось его обнимать, а потом даже просто погладить его по голове стало для нее невыносимым испытанием.

«Ты даже не представляешь, какой ты везучий ребенок».

В такие моменты мать смотрела на него с явным отвращением. Взгляд становился колючим, а в голосе сквозила нервозность.

Сердце болезненно колотилось. Наверное, ему было страшно. Страшно, что мать его бросит. Оставит одного и уйдет далеко-далеко.

И всё же Пэк Са Гём продолжал ходить за матерью. Семенил за её спиной, от которой пахло цветами.

Мечтая лишь о том, чтобы мать хоть раз обернулась. Хоть один, самый распоследний разок.

***

После череды таких повторяющихся дней он нашел способ привлечь внимание матери.

«Надо просто заболеть! Мамы всегда бросают всё ради больных детей».

Слова Но Рён Ха стали для него отличной подсказкой.

Пэк Са Гём несколько дней отказывался от еды. Тогда мать пришла к нему и спросила, почему он не ест.

Он был счастлив.

Ему казалось, что его любят.

Поэтому в следующий раз он специально простудился на холодном ветру. Даже страдая от высокой температуры, он был счастлив. Потому что мать принесла мокрое полотенце и всю ночь протирала ему лоб.

Но потом, сколько бы он ни голодал, как бы сильно ни простужался, мать больше не приходила. Она раскусила его хитрость.

Поэтому он дождался, когда мать выйдет на прогулку в сад, и залез на высокое дерево. На очень опасную высоту. И специально оступился.

Он сломал лодыжку.

Но Пэк Са Гём, словно не чувствуя боли, смотрел только на мать. Растрепанный, с прилипшими к одежде листьями, он с отчаянием вглядывался в её лицо.

Побледневшие слуги сбежались к нему, с тревогой осматривая и поддерживая. Но мать просто стояла на месте и с ничего не выражающим лицом смотрела на него. В густо-зеленом саду теплый ветер развевал её длинные волосы.

Он до сих пор помнит те глаза матери.

Глаза, похожие на две черные, глубокие ямы.

Глаза матери были как могила. Огромная, искусно построенная гробница в пустыне, надежно скрывающая что-то внутри.

Он, словно расхититель гробниц, хотел раскопать эти глаза, но, сколько бы ни рыл, пока под ногтями не скапливалась грязь, он так и не смог ничего в них прочесть.

Пустота.

Ужасающая пустота.

В чем причина?

Не может же быть, чтобы мать его не любила.

Все матери любят своих детей.

Пэк Са Гём смутно помнит ту ночь. Ему было шестнадцать лет. Выпив снотворный чай, он спал глубоким сном. А когда открыл глаза от невыносимой боли, перед ним стояла мать.

Нож в руке.

Залитое кровью лицо.

Плачущая мать.

Захлебываясь кровью, он смотрел на мать с пустотой внутри.

Зачем…

Ему было грустно. Грусть была сильнее боли. Даже когда обжигающе горячая кровь заливала его тело, ему было так невыносимо грустно, что он ничего не чувствовал.

«…Хнык, мне не следовало приходить в этот дом».

Рыдала мать.

«Я уже оставила свою судьбу в другом месте…»

Пэк Са Гём тупо смотрел на плачущую мать.

Судьбу?

Руки стремительно холодели, ледяная стужа пробирала до самых костей.

В этот момент дверь распахнулась. Вошел отец.

И в одно мгновение всё было кончено.

Дальнейшие воспоминания были как в тумане. Больница, операция, восстановление.

Но то, как поправляется его тело, его совершенно не интересовало. Лежа в кровати и глядя в белый потолок, он целыми днями думал только об одном.

Почему мать ударила меня ножом?

Неужели мать действительно желала мне смерти?

Неужели она и вправду меня не любит?

Этого не может быть.

Должна быть другая причина.

А значит, то, что мать ненавидит его — это просто его иллюзия. Этот страх быть брошенным в любой момент — просто его собственная тревога.

Крайняя степень паранойи. Одержимость.

Он по своей глупости до сих пор не мог избавиться от этой одержимости. Даже после того, как нож матери пронзил его сердце.

***

Занавески на окнах балкона мягко колыхались на ветру. Думая о матери, Пэк Са Гём с пустым взглядом смотрел на занавески и запихивал в рот очередной скомканный лист бумаги.

Он был чертовски голоден.

После мыслей о матери всегда так.

Чувство, будто что-то ползает внутри, высасывая из него все соки, заставляя корчиться от невыносимой жажды и голода.

Он скучал по Рю Ан.

Но именно потому, что скучал, он не станет с ней видеться.

Ему осточертело кого-то желать и жаждать.

— …Но я хочу быть с ней.

Тихо пробормотал он, а затем, словно наказывая себя, с упрямым лицом запихнул в рот еще больше бумаги. Кончик языка обдало горечью чернил. Запах чернил, которыми Рю Ан пачкала руки несколько часов подряд.

От мысли, что эти чернила заполняют его желудок, ему становилось хорошо. Хотелось свернуться калачиком и расслабиться.

А для этого нужно заполнить себя еще больше.

Еще больше, забить себя чем-нибудь до краев.

Пэк Са Гём с мрачным, опасно-нестабильным лицом поднялся с пола. Его высокое тело зловеще выросло, подобно черной тени.

Черная майка плотно облегала крепкую грудь и плечи, а накинутое поверх эбонитово-черное топо небрежно свисало, как крылья летучей мыши. Бледная кожа контрастировала с черной тканью.

Пэк Са Гём с бесстрастным лицом опустился на колени на ковер. А затем растянулся на полу в форме звезды.

Топо волочилось по полу, но он не обращал на это внимания.

Острые уголки бумажных самолетиков больно впивались в спину и бока. Было больно.

Но ему это нравилось. Чувствовать хоть что-то.

Эта слабая боль понемногу утоляла голод, который, казалось, вот-вот поглотит его целиком.

— Я хочу, чтобы меня заполнили?

Пэк Са Гём, жуя очередной самолетик, тупо смотрел в потолок. Холод от пола пробирал до костей.

— Или я хочу умереть?

Пэк Са Гём нахмурился, размышляя о самом себе.

В этот момент раздался стук, и дверь открылась.