Женщина не могла издать ни одного внятного стона, но при этом снизу обильно истекала смазкой. Прозрачная влага, скопившаяся в углублении автомобильного сиденья, тепло смачивала колени его брюк.

«Неужели она всегда была такой влажной?» Поскольку это был их первый раз, да еще и в таком безумном состоянии, он, конечно, не мог знать наверняка, но Рюн поймал себя на мысли, что еще слишком многого не знает об этой женщине.

Каждый раз, когда он вколачивался в самые глубины, от чего женщины обычно сходят с ума, она запрокидывала голову и издавала звуки на грани между криком и сладким стоном. Вдруг она слепо взмахнула рукой в воздухе и намертво вцепилась в аккуратно завязанный черный галстук Рюна.

— Ого.

Заинтересовавшись, что она собирается делать, он не стал сопротивляться, и она с силой потянула его на себя. Рюн послушно поддался, и в его ухо полился неожиданный шепот:

— Хм... Рю, Рюн.

«Надо же, соображает, кто ее так усердно дерет». Рюн тихо усмехнулся.

— Да, это я. Твой временный муженьёк.

Это обращение показалось ему настолько забавным, что его грудная клетка затряслась от смеха. Рюн перехватил оба запястья Джи У, скрестил их и вжал в сиденье, фиксируя. «Разве у нее были такие тонкие запястья?» Когда она тасовала карты, от нее исходила такая уверенная аура, что он этого не замечал, но сейчас в кулаке оставалась пугающая пустота.

Свободной рукой он грубо и жадно сминал мягкую грудь с торчащими, набухшими сосками, неистово ускоряя движения бедрами.

Вколачиваясь глубоко в самую чувствительную точку, он заставлял женщину дрожать и обильно изливать соки. Горячая жидкость обжигала низ его живота.

Конечно, в основном это была заслуга наркотика, но способность настолько обильно течь от одного лишь возбуждения выдавала в ней врожденную порочность. И с таким телом она до сих пор оставалась целкой. Поразительно. Наверняка бесчисленное множество парней использовали эту женщину как материал для дрочки в пубертате. В этом не было никаких сомнений.

— Ха.

Рюн яростно закусил нижнюю губу. Видимо, сказалось долгое воздержание — разрядка настигла мужчину стремительно.

Не обращая внимания на то, что распластанная под ним женщина закатывает глаза и кричит, он сосредоточился исключительно на собственном наслаждении, продолжая свои грубые, звериные толчки.

Стоило оттянуть бедра назад — она льнула к нему, словно прося еще; стоило вколотиться — принимала его, содрогаясь всем телом. Это сводило с ума, а пекло между ее ног неумолимо подводило к краю.

Всадив член так глубоко, что головка сплющилась, он издал сорванный, хриплый рык и с судорожным толчком обильно излился внутрь.

Пот, стекающий на сиденье, падал крупными каплями. Кондиционер в машине работал на полную, но казалось, что они заперты в раскаленной печи. «Может, дело вовсе не в белой конфете, которую она сожрала без меня... а в вине, которое мы пили вместе?»

Тяжело дышащая женщина, казалось, немного пришла в себя. Выплеснув столько влаги и пережив череду мощных оргазмов, это было неудивительно.

Она беззвучно открывала и закрывала рот, и Рюн, не желая снова выслушивать непонятную тарабарщину, просто вытянул бедра назад. Смешанные жидкости липко потянулись следом.

Джи У долго и тяжело моргала, а затем просто закрыла глаза, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Вид ее раскрасневшегося тела, в котором всё еще бродили остатки наркотика, вызывал странное раздражение. И ладно бы только раздражение — член снова начал предательски твердеть.

Пожар потушен, но что делать дальше? Перво-наперво нужно выбираться из этого душного, влажного салона.

Он взглянул на женщину, которая лежала с закрытыми глазами и тихо дышала. Ее обессиленные ноги мелко, судорожно подрагивали. В таком состоянии она и шага ступить не сможет. И дело не только в ватных ногах: стоит ей встать, как следы их соития тут же потекут по бедрам на пол.

Рюн стянул задравшееся до ключиц платье Джи У обратно вниз, плотно укутал ее растерзанный вид своим пиджаком и поднял на руки. Она оказалась пугающе легкой.

— Пойдем спать. В доме продолжим.

У нее и впрямь не осталось сил — повиснув на его руках, она даже не попыталась язвительно огрызнуться на слова о продолжении.

Снаружи по-прежнему стеной стоял тяжелый ливень. У него не было третьей руки, чтобы держать зонт, пока он несет бесчувственную женщину. Но и звать начальника Чхона почему-то совсем не хотелось. Ему не хотелось показывать ее в таком виде кому бы то ни было. Удивительно. Чтобы я пекся о репутации какой-то девки.

Выбора не было, пришлось дать ей немного промокнуть, пока он нес ее до крыльца. Надежно спрятанная под пиджаком женщина, от которой виднелись только покорно свисающие ноги, вздрагивала каждый раз, когда ледяные капли дождя попадали на открытую кожу.

От холода или от того, что ей приятно освежиться? Непонятно. На самом деле он почти ничего не знал об этой женщине. Глядя на едва виднеющиеся из-под ткани влажные веки, Рюн медленно поднялся по ступеням, пошарил в кармане и достал ключи.

— По... послушайте.

Едва слышный, тихий голос сорвался с ее губ. Рука, неловко поворачивающая ключ в замке, замерла. Это дурацкое обращение снова резануло слух, но он решил спустить это на тормозах. Во-первых, делая скидку на ее невменяемое состояние, а во-вторых, потому что называть его этим нелепым «послушайте» позволяла себе только она.

— ...Спа... сибо.

Услышав это, Рюн опешил и уставился на женщину, которая едва переводила дух.

— За что?

За что именно? За то, что трахал накачанную наркотиком девку так, как ему вздумается? Смысл этой благодарности был абсолютно непостижим. И то, что она замолчала, выдав только это, проигнорировав его прямой вопрос, тоже было верхом наглости.

Внутри всё закипало. То, что он не понимал причины, бесило еще сильнее. Рюн крепче прижал к себе маленькое тело и скрылся в дверях здания.

Часть 4. Луна на дне морском *

(Примечание: Идиома «Хэчжороволь» — попытка выловить отражение луны из воды; погоня за иллюзией, тщетные усилия).

У людей есть горе и радость, разлуки и встречи,

У луны — тьма и свет, убывание и полнолуние.

Так уж заведено издревле, что в этом мире нет ничего совершенного.

— Су Ши, «Мелодия воды» (отрывок)

Обычная фамилия, обычное имя.

Но в Гонконге при упоминании Джу Рюна все думают об одном-единственном человеке.

И никто не знает, кем он был в прошлом.

***

Джу Рюн родился на задворках глухого борделя в трущобах Гонконга.

Имя было дано без капли любви или хотя бы элементарного внимания, да и называли его в основном «Эй», «Ты» или «Ублюдок», поэтому мальчику потребовалось время, чтобы осознать, что «Джу Рюн» — это его собственное имя.

Своего настоящего дня рождения он тоже не знал. Дата в свидетельстве о рождении была фальшивой. Мать, у которой не было денег на больницу, родила его одна на полу в туалете, и прошло немало времени, прежде чем она смогла встать на ноги и дойти до ведомства.

Возможно, она думала, что он сдохнет со дня на день, и просто ждала, но он оказался живучим, и ей пришлось тащиться туда через силу. Кто знает. Ему это было неинтересно.

Об отце он знал лишь одно: тот бросил больную мать и его самого на произвол судьбы.

— Твой отец? Откуда мне знать. Откуда...

Лишь однажды, когда мать еще была жива, Рюн спросил об отце, твердо решив, что спрашивает в первый и последний раз. Но в ответ услышал лишь, что она и сама толком не знает.

Как и обещал себе, больше он не спрашивал, но до него доходили слухи. Говорили, что мать случайно залетела от какого-то магната и хотела использовать этот «товар» для шантажа, но прогорела, вот и скатилась на самое дно. И поэтому осталась гнить в подворотнях в полном одиночестве.

Услышав это, Рюн лишь в очередной раз убедился в том, что фигура отца его никогда особо и не волновала.

Тесная комнатушка, пропахшая сыростью, с горами мусора по углам. Там он жил жизнью, пришитой на живую нитку. Его даже читать и писать толком не научили.

Мать не проявляла к воспитанию Рюна ни малейшего интереса; казалось, она держит его при себе как своеобразную страховку. Как вещь, которая когда-нибудь может принести выгоду, если ее не выбрасывать.

Но ждать этого джекпота с пустыми руками было невозможно.

Способы выживания никчемной женщины с ребенком на руках были очевидны.

Когда мать принимала «гостей», Рюн уходил на балкон со старой стиральной машиной и сидел там тихо, притворяясь, что его не существует.

Слушая животное, прерывистое пыхтение спаривающихся тел, грязную ругань, а порой — звуки ударов, когда возбужденный клиент избивал мать. Всё это отчетливо отпечатывалось в его ушах.

«Если я возьму нож и пырну тех, кто мучает мать, всё закончится?»

«А если пырнуть мать?»

«А если пырнуть себя?»

С какого-то момента, прячась на балконе, Рюн начал брать с собой кухонный нож. Он медленно поглаживал лезвие, привыкая к его холодному прикосновению. Иногда он намеренно резал кончики пальцев до капель крови, испытывая при этом непередаваемое упоение.

Вместе с пугающе близким ощущением того, что только этот нож — его единственный, вечный друг.