1. Маленький мир

Мама умерла. Ровно через семь лет после нашего переезда в Гонконг. Конец оказался донельзя жалким: она отравилась.

— Когда будет кремация?

В морге, освещенном лишь одинокой тусклой лампой, тревожно мерцающей так, будто вот-вот перегорит пробка, густо висел запах смерти. Сунув смотрителю в карман брюк несколько найденных дома купюр, Са Ён невнятно задала вопрос на кантонском. Она впервые произносила вслух фразы, выученные по обрывкам новостей.

— Ждите три недели.

— А быстрее нельзя?

— Нельзя. Я и так подвинул очередь.

— Вы же взяли деньги...

— Скажи спасибо, что я вообще пустил такую дрянь, которая притащила труп в спальном мешке.

Смотритель разразился грубой бранью, тыча в нее пальцем. Са Ён испугалась и крепко стиснула губы. Ей было страшно и тягостно, хотелось просто сбежать. В общем, даже после смерти от мамы одни проблемы. Са Ён тяжело вздохнула.

Двадцатилетняя кореянка Хан Са Ён была нелегалкой, обитавшей в каморке на задворках Гонконга. Она в глаза не видела паспорта. Да и в страну въехала без него. В тринадцать лет они с матерью сели на небольшое рыбацкое судно и — уж неизвестно, чудом или как-то еще — умудрились не попасться полиции. Так и жили, кое-как сводя концы с концами.

И вот настал сегодняшний день.

До вчерашнего вечера мама была жива. Но не теперь. Утром, когда Са Ён открыла глаза, мама лежала на полу перед мольбертом и не дышала. Рядом валялись бутылка с водой и пустая баночка из-под снотворного, которое та всегда принимала на ночь.

Мертвая мама широко улыбалась. Как будто сбросила с души тяжелый камень.

Увидев ее лицо, Са Ён поняла: мама покончила с собой.

Будучи нелегалкой, Са Ён не могла вызвать полицию. Она запихнула тело в старый спальный мешок и притащила в морг. Адрес мама написала на бумажке около года назад. Сказала: Если я умру, просто засунь меня в сумку и отвези туда.

Мама и эта комнатушка были единственным — самым маленьким и одновременно самым большим — миром, доступным Са Ён. И теперь одна из опор этого мира рухнула.

Может, она выплакала все слезы тогда, год назад, услышав те шокирующие слова? Или заранее отгоревала, ведя себя так, словно непоправимое уже случилось? Как бы то ни было, пока Са Ён запихивала тело матери в тесный спальный мешок, она не проронила ни слезинки. Говорят, когда наступает полное опустошение, даже плакать не можешь. Именно так всё и было.

В Гонконге мало земли, поэтому мертвецов обычно кремируют. Но из-за нехватки крематориев людям зачастую приходится ждать больше месяца, прежде чем их близкие превратятся в горстку пепла. Са Ён не знала об этом раньше и выяснила всё только теперь, столкнувшись со смертью матери.

А заодно поняла, что на этом клочке суши даже быть зарытым в землю — непозволительная роскошь.

Нужно поспать всего несколько ночей, Са Ён. И всё.

Са Ён, у которой еще не началось половое созревание и которая была совсем крошечной для своего возраста, могла целиком поместиться в большой туристический рюкзак, если хорошенько сжималась в комок. Мама затолкала ее туда, сунув следом несколько бутылок воды и жесткий хлеб без запаха. Наверное, чтобы дочь не умерла от жажды, но вода всегда отдавала каким-то лекарством. Стоило сделать глоток, и Са Ён проваливалась в глубокий сон. Должно быть, в воде растворили снотворное.

На лодке они были не одни. Впрочем, это естественно — судну нужны капитан и рулевой. Снаружи часто доносились грубые голоса, характерные для моряков.

Как минимум шесть, а то и все восемь человек.

Мужчины играли в маджонг, выкрикивая «рон» и «цумо», и иногда, будучи в хорошем настроении, бросали маме воду и жесткий хлеб — словно плату за услуги. Когда мама приоткрывала молнию рюкзака, чтобы проверить, жива ли дочь, на ее руках и шее всегда виднелись синяки и кровоподтеки.

Теперь Са Ён смутно догадывалась, через какой ад пришлось пройти матери на том судне.

Они, выживая чуть ли не подачками, добрались до глухой пристани на окраине. И с того момента вплоть до сегодняшнего дня, когда мама замолчала навсегда, она так и не рассказала, зачем привезла дочь сюда. А раз Са Ён ничего не объясняли, она и не знала толком, зачем вообще находится в Гонконге.

Лишь повзрослев, девочка начала догадываться, что у них были веские причины, не позволявшие оставаться в Корее.

Может, было бы проще умереть прямо там, на лодке.

В то время, когда мама заталкивала ее в рюкзак, ей было едва за тридцать — совсем молодая женщина. Кто был отцом, Са Ён никогда не слышала. И до сих пор не понимала: то ли благодарить мать за то, что в таком отчаянном положении не бросила дочь, то ли проклинать за то, что не оставила на родине и заставила пройти через весь этот кошмар.

Даже сейчас, когда мамы не стало, Са Ён всё ещё не знала ответа.

Са Ён с матерью жили в угловой комнатушке на восьмом этаже комплекса «Чунцинские особняки» на Натан-роуд в районе Цим Ша Цуй.

Для молодой женщины, которая, не считая пары базовых фраз, совершенно не знала ни кантонского, ни английского, «Чунцинские особняки» были слишком опасным местом, чтобы выживать там вдвоем с крошечной дочерью.

Обшарпанное здание с торчащими на фасаде водопроводными трубами с наступлением ночи вспыхивало зазывающими неоновыми вывесками. Из-за отсутствия звукоизоляции внутри были слышны все звуки с улицы. Место, где гул голосов на хинди и урду звучал чаще, чем официальные кантонский и английский. Место, кишащее паразитами и крысами — их тут было в разы больше, чем скитающихся нелегалов.

Впрочем, они с мамой тоже были одними из таких нелегалов.

На улице опасно, не выходи.

Домашний арест для маленькой Са Ён был делом само собой разумеющимся. Эта угловая комната стала для нее целым миром. Еда, одежда и предметы быта заказывались с доставкой. И хотя мама вообще не выходила на работу, деньги у них никогда не переводились. Удивительное дело.

Из чужаков здесь появлялись только курьеры, работники супермаркета и посыльные службы экспресс-доставки. Мама забирала у них пакеты, а иногда отправляла через них наглухо запакованные холсты. Оглядываясь назад, Са Ён понимала, что именно живописью мать и зарабатывала на жизнь, хотя в подробности ее не посвящали.

Ослепительно яркий Город без ночи, озаряющий Цим Ша Цуй за серым от потеков окном, мало чем отличался от прекрасных пейзажей на мамином мольберте. Если ты не можешь выйти туда, то какая разница между реальностью и видом на прямоугольном холсте?

И всё же, если не считать того, что она была заперта в этом жалком здании, Са Ён считала свою жизнь вполне благополучной. Она ни в чем не нуждалась. И это тоже было странно.

— Мам, я вернулась…

Са Ён вернулась домой после своей первой отчаянной вылазки в Гонконг, но мамы уже не было. Девушка ведь ушла без спроса — по-хорошему, мать должна была трясти ее за плечи, плакать и кричать: Почему ты меня не слушаешься?! — но дома стояла мертвая тишина.

Только сейчас пришло осознание, что она осталась совсем одна. Запоздалые слезы крупными каплями покатились по щекам.

Что делать после кремации? Было очевидно, что выжить здесь в одиночку она не сможет. Идти в посольство? И что им сказать? Знаете, я тут случайно прожила семь лет нелегалкой в Коулуне, и мне бы очень хотелось вернуться в Корею. Так, что ли? Но скажи она это, и скорее окажется в тюрьме, чем на корейской земле. А этого Са Ён не хотелось.

На самом деле в Корее у нее тоже никого не было. Ни работы, ни крыши над головой. С самых ранних, туманных воспоминаний детства и до сегодняшнего дня ее мир состоял только из них двоих. Са Ён прекрасно понимала, что возвращение ничего не исправит. Жизнь останется такой же беспросветной. Но родина — это то место, к которому тянет без всякой на то причины. Если бы только была возможность, она бы вернулась.

Ей хотелось с гордостью держать в руках то, что другие имеют по праву рождения: удостоверение личности, паспорт, водительские права. Хотелось пользоваться медицинской страховкой, а не умолять о помощи подпольных шарлатанов. Да и скрываться уже до чертиков надоело.

Са Ён расправила плечи и глубоко вдохнула. Легкие наполнил спертый воздух. Казалось, к привычному едкому запаху масляных красок примешалась раздражающая вонь сточных вод. Дышать было тяжело. Потерев лицо руками, девушка распахнула дверь мастерской, чтобы хоть немного проветрить комнату. Взгляд зацепился за мольберт с неоконченной картиной и за висящий на стене пейзаж в рамке размером двенадцать на семнадцать сантиметров.

Под стеклом рамки лежал сложенный листок бумаги. Ах да, этот. Мама засунула его туда года два назад.

Когда Са Ён спросила, зачем она это сделала, мать улыбнулась и сказала: Откроешь, когда я умру. Тогда дочь подумала, что это просто шутка, и не придала словам значения.

Но теперь, когда всё так обернулось, она не могла его не открыть. Ведь мама умерла...

Са Ён сняла рамку со стены, вскрыла заднюю панель, достала записку и развернула ее. На листке было небрежно нацарапано: Возьми эту картину с собой, а ниже виднелся адрес и какой-то числовой код.

[16.07.27-4]

Что бы это значило? Никаких догадок. Да уж, мама оставалась загадкой до самого конца. Са Ён аккуратно сложила записку по линиям сгиба и спрятала в кошелек.

На следующий день пошел дождь.

Ведущие прогноза погоды все уши прожужжали о том, что вот-вот начнется сезон дождей, и, похоже, это были его первые предвестники. Мысль о том, что небо плачет по маме, даже не пришла ей в голову. Са Ён надела белую базовую футболку со слегка растянутым воротом и длинную юбку до щиколоток, завернула пейзаж в полиэтилен и убрала в бумажный пакет.

Мир за окном опасен, Са Ён.

Ей вдруг вспомнились слова, которые мать повторяла без устали. Стоило Са Ён задержать взгляд на входной двери, как та неизменно произносила:

Выйдешь наружу — и на твой талант слетятся, как стая голодных гиен. Они растерзают тебя. Поэтому ты должна быть рядом со мной. Ни на шаг не отходи. Поняла?

…Да, мам.

Тогда почему ты ушла вот так? Совсем одна.

Горько усмехнувшись, Са Ён сунула под кардиган кухонный нож, плотно завернутый в газету. Додумалась она до этого лишь благодаря долгим годам внушения, что снаружи кишат бандиты и выходить из дома нельзя. Если кто-нибудь на нее набросится, она просто достанет нож и начнет размахивать им вслепую.

Всякие мелкие психи наверняка разбегутся. Не встретит же она, в самом деле, тигра.

С этими мыслями Са Ён шагнула за порог.