Тэ Хо вышел первым. Са Ён последовала за ним, и, как только она покинула зону красного освещения и оказалась под бледным светом люминесцентных ламп, ей пришлось зажмуриться от рези в глазах. Протирая веки, она медленно побрела по залу, заставленному всевозможными художественными принадлежностями.
По старой привычке ноги сами направили её к стеллажам с холстами и масляными красками.
— Давно не виделись. Как же я рада, — тихо произнесла девушка.
— Рада видеть краски?
— Конечно. Они ведь были для меня чуть ли не единственными друзьями.
Главное удобство красок в том, что на тюбиках всегда есть надписи на английском, так что не нужно ломать голову над оттенком. Разумеется, благодаря таланту и долгим тренировкам Са Ён могла с одного взгляда отличить ультрамарин от индантрона, миджелло или кобальта синего, но подстраховаться никогда не лишнее.
Вдыхая до боли знакомый запах пигментов, смешанный с ароматом льняного масла, она перебирала кисти-филберты. В этот момент Ли Тэ Хо, бесшумно следовавший за ней, подошел совсем близко.
— Как думаешь, что является главной движущей силой искусства? — внезапно задал он вопрос, похожий на философскую загадку.
Са Ён бросила на него беглый взгляд и тихо переспросила:
— Даже не знаю. Может…
— Подумай хорошенько, прежде чем отвечать.
— Речь идет именно об искусстве, а не о подделках, верно?
— Верно.
Са Ён надолго задумалась. Раз уж ответ, которого он ждал, не касался «подделок» — слепого копирования чужого мастерства, — то она не могла просто назвать техническую точность, к которой стремилась всю жизнь.
— М-м…
Она вдруг вспомнила свою первую и последнюю картину, написанную по собственной воле — еще до того, как мать жестоко избила её, категорически запретив рисовать от себя.
На том холсте была изображена спина Синтии, бредущей по волнорезу из тетраподов.
Запечатлеть самого любимого человека на фоне пейзажа, который тот так любил. Вспомнив об этом, Са Ён смогла ответить с твердой уверенностью:
— Любовь и душа.
— Секс и деньги, — тут же, словно только этого и ждал, язвительно парировал Тэ Хо.
Са Ён скривилась, всем своим видом показывая, насколько ей противен этот ответ. Но мужчину её реакция нисколько не смутила, он лишь небрежно пожал плечами. Осторожно продвигаясь между стеллажами, чтобы ничего не уронить, Са Ён возразила:
— Это всего лишь инструменты.
— Зато это самые мощные способы самовыражения.
Отрицать слова Тэ Хо было трудно. В этом мире лишь горстка по-настоящему проницательных и умных людей способна провести четкую грань между этими понятиями.
Пройдя на пару шагов вперед, Тэ Хо заговорил, и стук его каблуков отмерял ровный ритм:
— Возьмем, к примеру, Пикассо — последнего великого кумира твоей матери. В истории его творчества официально фигурируют семь женщин. Жил он, купаясь в немыслимой славе и почестях. А уж баб, которые вешались на него только из-за громкого имени, и вовсе было не счесть.
— Это…
— И дело не только в нем. Многие художники всю жизнь меняли любовниц как перчатки, прикрываясь поиском «художественного вдохновения». Жили ли они в роскоши или в нищете — сценарий один. Знаешь, что творил Гоген на Таити? — добавил Тэ Хо, продолжая чеканить шаг.
Обычно он двигался совершенно бесшумно, но, видимо, из-за старости здания шаги отдавались громким эхом.
В его словах была доля правды, но для человека, якобы любящего искусство, такие рассуждения звучали как чудовищное лицемерие. Проведя тыльной стороной ладони по льняному холсту, чтобы почувствовать текстуру, Са Ён тихо ответила:
— Как-то это не вяжется с образом ценителя Клементса.
Противоречивость Ли Тэ Хо, с презрением рассуждавшего сейчас о беспорядочных связях живописцев и обесценивавшего их идеалы, заключалась именно в этом. Ведь Артур Клементс, которого Золотой Тигр боготворил, был не меньшим однолюбом, чем тот же Соролья.
Более того, картина «Плачущий Альбрехт», которую Тэ Хо так отчаянно искал, — это шедевр, написанный Артуром Клементсом в муках невыносимой утраты после того, как его жена умерла от эпидемии. Тэ Хо больше всего ценил художника, разделившего вечную любовь лишь с одной женщиной, но при этом специально приводил в пример тех, кто ему даже не нравился, искусно искажая суть разговора.
— К тому же, один из величайших художников Испании славился тем, что безмерно дорожил своей женой.
— Клонишь к Хоакину Соролье?
Са Ён кивнула. Тэ Хо смерил её снисходительным взглядом, не скрывая насмешки над тем, насколько банальным и предсказуемым оказался её аргумент.
Хоакин Соролья — один из трех величайших испанских живописцев, стоящий в одном ряду с Диего Веласкесом и Пабло Пикассо. Еще в юности признанный лучшим художником своего времени, он с первого взгляда влюбился в Клотильду, младшую сестру близкого друга, и пронес эту любовь через всю жизнь.
Романтик, однажды сказавший: «Рисовать и любить тебя — вот и всё, чем я занимаюсь в этой жизни».
— Всякий раз, когда они были в разлуке, он писал Клотильде письма. И никогда не забывал добавить, как сильно по ней скучает.
— И что с того?
— Это уж точно лучше, чем возбуждаться от слез своей пятой любовницы и писать с неё картину. Соролья, любивший одну женщину всю жизнь, вызывает куда больше уважения.
— …Неужели ты и правда веришь в эту красивую чушь? Неожиданно.
Он хмыкнул, качая головой. Такое циничное отношение вызвало у Са Ён легкое недоумение.
— А что тут неожиданного? Это совершенно нормальная иллюзия, которая есть у многих. Скорее странно, когда у человека таких иллюзий нет.
— …
— Вы слишком зациклены на отрицании любой романтики.
Са Ён спокойно посмотрела на него. Она понимала, что её слова звучат весьма дерзко. Но раз уж вода пролита, хочу смотреть прямо ему в лицо. Тэ Хо усмехнулся и задал вопрос тоном, лишенным малейших признаков теплоты:
— Далеко ходить не надо. Что ты вообще знаешь о своей семье? Знаешь ли ты хоть что-то о собственном отце?
— Ну…
Внезапный переход к теме семьи застал Са Ён врасплох; она осеклась. Она не то что отца не знала — ни в лицо, ни по имени, — по правде говоря, она даже матерью, с которой провела бок о бок всю жизнь, не могла похвастаться близким знакомством. Все тайны начали вскрываться лишь после смерти Синтии.
— Его имя. Ты хотя бы его знаешь?
— …
— Очевидно, нет.
Са Ён прикусила губу. Было обидно, но пришлось покачать головой. Мать никогда ничего не рассказывала об отце. Поэтому Са Ён всю жизнь жила, даже не зная, кто он такой.
— И после этого?
И после этого ты смеешь верить в любовь? От этого острого выпада Са Ён на мгновение потеряла дар речи.
Она попыталась порыться в жалких остатках воспоминаний о жизни в Корее. Вокруг матери всегда крутились мужчины самых разных возрастов. В большинстве своем они относились к ней либо с откровенным пренебрежением, либо с брезгливостью. Но кем именно они были, Са Ён уже не помнила.
Может, отец был одним из них? Может, он тоже презирал и использовал маму? И не было никакой любви?
Теперь, когда Синтия замолчала навсегда, узнать правду было невозможно. Пока Са Ён барахталась в лабиринте сомнений, Тэ Хо вбил последний гвоздь:
— Тебе никогда не приходило в голову, что ты — просто побочный продукт какой-то грязной, случайной связи?
Впервые за всё время. Впервые его вечно холодный, опустошенный взгляд показался ей… отчаянным. Эта пустота ощущалась как жажда. Са Ён перестала гладить холст и замерла, глядя прямо в пронзительные черные глаза мужчины, в которых читалась затаенная тоска.
Ли Тэ Хо безмолвно спрашивал её.
Ты действительно веришь в такую любовь?
Именно в эту секунду Са Ён охватило невероятно сильное чувство долга — она поняла, что обязана ответить со всей ясностью. Иначе было нельзя. Сделав глубокий вдох, девушка медленно произнесла:
— …Какая разница, приходят ли мне в голову такие мысли? Я жива и стою здесь. Вот это и есть доказательство любви.
— Чушь.
Тэ Хо издал сухой смешок.
— Не путай побочный продукт секса с любовью.
— Вы слишком легкомысленны для человека, который так хорошо умеет их различать.
Если, как он утверждает, путать секс и любовь — табу, и если он решил просто поиздеваться над моим возможным происхождением как «побочного продукта»… Тогда ему самому стоило бы избегать ситуаций, в которых можно совершить подобную ошибку. Ведь даже используя презервативы, он спал со мной слишком часто и делал слишком много того, чего можно было избежать.
Получилось так, что она ткнула его носом в его же неосторожность. Не то чтобы Са Ён держала на него зла за его поступки. Если в нем не осталось ни капли сочувствия или банальной человечности, любые слова сейчас были бы просто сотрясанием воздуха.
Она всё прекрасно понимала. Понимала, что люди спят друг с другом не только от большой любви. Да и сама Са Ён в первый раз легла в постель с этим мужчиной вовсе не из великих чувств. Она просто сделала это, потому что ей было выгодно.
И он наверняка знал об этом не хуже неё.
Са Ён не собиралась тешить себя иллюзиями, что пара случайных перепихонов заставит его влюбиться в неё. Это было бы просто глупо.
Они деловые партнеры. Люди, волей случая оказавшиеся в одной лодке. Эту черту пересекать нельзя.
— …
— …
В помещении, где находились только они вдвоем, повисла оглушительная тишина. Пространство заполнила тяжелая, гнетущая пустота, в которой казалось страшно даже сделать лишний вдох.
После долгой паузы Тэ Хо тихо заговорил снова, и то, что он произнес, прозвучало слишком шокирующе:
— Твою мать убили.
— …Что?
— Это было не самоубийство.
Са Ён, уже сделавшая было шаг в его сторону, замерла как вкопанная и растерянно уставилась на мужчину.
Эти черные, как бездна, глаза не принадлежали человеку, способному на дешевую ложь. Девушка совершенно не ожидала, что ради какой-то жалкой победы в словесной перепалке Тэ Хо выкинет такой козырь.
И именно поэтому в её голове всё смешалось.
