Роскошный «Майбах» направился к маленькой забегаловке с лапшой вонтон неподалеку от «Чунцинских особняков».

Поскольку машина была слишком приметной, чтобы бросать её прямо у входа, Ли Тэ Хо приказал водителю припарковаться поодаль. Пробиваясь сквозь густой пар от кипящего бульона, вырывавшийся на улицу, и отодвинув занавеску из красных бусин, он с явным неудовольствием на лице спросил:

— Ты серьезно?

— Я всегда смотрела на это место только сверху и хотела узнать, каково это на вкус…

— .......

— Здесь вкусно. Тут всегда было полно народу.

Видимо, не найдя, что ответить, Тэ Хо сжал губы и, с лязгом отодвинув пластиковый стул, сел.

Хозяин лавки, равнодушно варивший лапшу в красном фартуке, вдруг начал икать. Затем он спешно перевернул табличку на двери на «Закрыто». Похоже, сразу узнал, что в его заведение шагнул сам Золотой Тигр.

Тэ Хо, чья подавляющая аура совершенно не вязалась с обшарпанной забегаловкой, где старые обои по углам поросли плесенью, подозвал хозяина жестом и заказал две порции лапши. Вообще-то здесь было принято заказывать еду у стойки. Са Ён подумала, что этот человек, хоть и держит в руках все финансы Гонконга, ведет себя весьма бесцеремонно, но предпочла промолчать.

— Ваш заказ.

Вскоре перед ними появились две пластиковые пиалы с отбитыми краями, от которых исходил горячий пар. От запаха еды голод, о котором Са Ён ненадолго забыла, нахлынул с новой силой. Разломив одноразовые деревянные палочки и протянув их мужчине, она сказала:

— Думала, вы не станете есть.

— Почему ты так решила?

— Просто… такое чувство, что вы всегда едите только блюда от шеф-поваров.

Ответив прямо, как чувствовала, она с шумом втянула лапшу. Упругая текстура яичной лапши показалась ей удивительной.

Пока девушка жила с мамой, они питались в основном полуфабрикатами — карри или мапо тофу, разогретыми в микроволновке, — или, если были деньги, изредка заказывали доставку. Вот так, чтобы еду подавали с пылу с жару прямо в тарелке, ей почти не доводилось есть. Мама готовила просто ужасно и, к счастью, прекрасно это понимала.

Тэ Хо тоже зацепил лапшу, отправил в рот и, механически пережевывая, ответил:

— Раз уж мы всё равно пришли сюда, почему бы и нет.

— Я думала, вы уже всё увидели, когда перевернули наш дом вверх дном.

— Но тебя-то там не было.

— .......

Са Ён начала догадываться, чего он добивается. Видимо, чтобы картина сложилась полностью, ему нужно было услышать рассказ человека, который там жил.

Она решила больше не болтать и сосредоточиться на еде. Зачерпнула ложкой горячий бульон, отправила в рот креветочный вонтон и принялась усердно жевать. Вкусно. И тепло. Девушка уже и не помнила, когда в последний раз ела такую вкусную еду. Уголки губ невольно поползли вверх.

Тэ Хо тоже довольно методично опустошал свою тарелку, но, казалось, вкус еды не вызывал у него никаких эмоций. Такие механические жевательные движения бывают у человека, жующего картон. Закончив трапезу, он молча отложил палочки и начал пристально наблюдать за тем, как Са Ён откусывает по кусочку.

— Эм… я так подавлюсь.

Не выдержав тяжелого взгляда, Са Ён проглотила еду и робко возмутилась. Он лишь презрительно усмехнулся:

— Почему? Разве смотреть не интересно?

— .......

Уж не намекает ли он, что на его лицо приятно смотреть? Это было просто смешно.

Но и возразить ей было нечего. Ли Тэ Хо был одним из самых красивых мужчин в Гонконге. Да и будь он пухлым уродом, статус Золотого Тигра обязывал бы любого ради выживания поддакивать, что он писаный красавец. Са Ён молча дожевала вонтон.

Когда они закончили, хозяин, принимая оплату и щедрые чаевые, кланялся так низко, что едва не касался макушкой пола. Тэ Хо вышел из лавки, даже не взглянув на него, а Са Ён, шедшая в нескольких шагах позади, коротко поклонилась за них двоих.

— Было очень вкусно.

— Приходите еще, барышня.

Барышня. Впервые в жизни ее так назвали. Смущенно потирая затылок, Са Ён зашла вслед за Тэ Хо в лифт, который громко лязгал цепями при движении и каждой остановке. В зеркалах на противоположных стенах кабины отражались бесконечные ряды Ли Тэ Хо и Са Ён. Она предпочла опустить голову и смотреть на свои кроссовки.

Старый лифт медленно дополз до восьмого этажа и остановился. Дом, в который она вернулась всего через трое суток, казался до боли чужим и непривычным. В отличие от светлых квартир, о которых мечтали гонконгцы, эта каморка, почти не видевшая солнца, была всё такой же тесной и затхлой.

Почти всё оставалось как прежде. Если не считать следов чужого присутствия, оставленных обыском.

А рядом стоял тот самый человек, по чьему приказу эту жалкую дыру перевернули вверх дном.

Са Ён молча посмотрела на него, словно спрашивая: Что еще вам здесь нужно? Но он лишь бесстрастно наблюдал. Когда она, даже не разувшись, по привычке заглянула в крошечную открытую кухню, мужчина подошел и негромко спросил:

— В раковине есть следы копоти. Знаешь, что там жгли?

— А… мама иногда получала письма. А прочитав, сжигала их на газовой плите.

— Она давала тебе их читать? Или читала вслух?

— Никогда. Ни разу.

Он издал короткий, разочарованный вздох и отступил. Похоже, он не собирался маниакально цепляться за то, что уже сгорело и исчезло из этого мира.

Пройдя через гостиную, которая называлась так лишь формально и где не было ничего, кроме старого телевизора и потертого кожаного дивана, Са Ён нерешительно открыла дверь в мастерскую. На мольберте всё так же стояла последняя мамина работа — «Плачущая женщина» Пикассо.

Именно перед этой картиной мама рухнула на пол и улыбалась. Уже остывшая. И так она бросила дочь. Настроение стремительно испортилось.

— Знаешь, кто такая Дора Маар?

Са Ён не знала, куда деть руки от нахлынувших чувств, и просто нервно перебирала пальцы, когда за спиной раздался негромкий голос. Не оборачиваясь, она тихо ответила:

— …Муза Пикассо?

Она легко вспомнила, о ком речь. Фотограф-сюрреалист, чья красота снискала ей одновременно славу и дурную репутацию, и одна из многочисленных возлюбленных художника. Мама когда-то рассказывала, что Пикассо пленился не столько ее ослепительной внешностью, сколько черными глазами, полными острого, проницательного ума.

— Его пятая любовница, — произнес он.

— .......

— А это — жалкий осадок, оставшийся от той, что пала к его ногам после одной-единственной фразы.

Ты — это черный и красный. Именно эти слова Пикассо мгновенно покорили сердце Доры. И, как говорится, они обрели вечную жизнь — пока живо само искусство.

Взгляд Тэ Хо скользнул по холсту. По плачущей женщине.

Раздался стук каблуков — он сделал два шага вперед. Слегка наклонившись, он положил руки Са Ён на плечи и легонько подтолкнул к мольберту, словно принуждая смотреть.

— А ты знаешь, почему он так часто рисовал плачущую Дору?

Он прошептал это ей прямо на ухо. Дыхание, более прямолинейное и влажное, чем знойный летний ветер, обожгло ее нежную кожу. От пронизывающего напряжения волоски на теле встали дыбом, а пальцы на ногах рефлекторно поджались.

— Потому что это плачущее лицо его возбуждало.

Какое вульгарное и точное резюме. История любви Пикассо и Доры Маар долгое время была излюбленной темой для сплетен в мире искусства.

Пикассо славился своими чудовищными, разрушительными связями с женщинами. Дора Маар, измученная его изменами, вечно ходила с глубокой скорбью на лице, но Пикассо любил даже эту скорбь, поэтому часто запечатлевал ее колючей, заплаканной.

В конце концов, «Плачущая женщина» была написана именно в тот момент, когда Дора разрыдалась, услышав приказ Пикассо: она должна была сама пойти и сказать его шестой любовнице, Франсуазе, что между ними всё кончено.

— …Он причинял ей боль нарочно?

— Возможно. Ведь это совсем не то же самое, что слезы от бурного восторга.

Са Ён бросила на него быстрый взгляд через плечо. Лицо человека, произносившего столь пошлые слова, оставалось абсолютно спокойным, без тени эмоций. Ли Тэ Хо провел пальцем по краю холста и тихо сказал:

— Грубая работа.

— .......

— Твоя мать не стала бы опускаться до таких дешевых поделок. Она играючи обводила вокруг пальца лучших оценщиков мира.

— …Хотите сказать, эта картина не дотягивает до ее уровня?

— И очень сильно, — категорично заявил он.

Са Ён медленно моргнула и снова посмотрела на холст.

Иногда мама, о которой говорил этот мужчина, казалась ей совершенно незнакомым, далеким человеком.

Мама гораздо чаще с хриплым криком кромсала картины мастихином, чем доводила их до ума и передавала заказчикам. И точно так же, как менялось ее настроение, она то до безумия любила Са Ён, то ненавидела ее до смерти.

Когда она учила дочь живописи, стоило Са Ён попытаться нарисовать что-то свое вместо того, чтобы копировать, мама безжалостно рвала холст. Если девочка сопротивлялась — не скупилась на побои. А потом, когда заплаканная Са Ён засыпала, мама тихо всхлипывала и катала сырое яйцо по ее свежим синякам.

— Прости, мама так виновата…

Когда мама просила прощения, Са Ён, даже не понимая, за что именно она извиняется, просто начинала плакать вместе с ней.

Девушка до сих пор не могла понять все чувства матери. И вряд ли когда-нибудь сможет. Но одно оставалось неизменным: несмотря ни на что, мама была единственным человеком в этом мире, который ее любил.

Она медленно провела пальцем по полностью высохшей краске. Это были грубые, сырые мазки, сделанные явно наспех. Было совершенно очевидно, что это не попытка создать искусную подделку, а просто срисовка «Плачущей женщины». Вроде бы похоже, но разница колоссальная.

Особенно для такого человека, как ее мама.

Произошло столько всего, но самый главный вопрос так и оставался без ответа. Почему гениальная мама, которая играючи вертела на пальце величайших искусствоведов мира, была вынуждена сбежать и запереться вместе со мной в этой дыре?

И почему, обладая таким талантом, она так жалко и бессмысленно покончила с собой?