Над водой раздавались всхлипы утопленников — призрачные, как звуки далёкого пейзажа.
Персефона, закутавшись в длинный плащ, шла вдоль берега. Её шаги были тихими, будто растворялись во влажном воздухе. Берега Ахерона, которые она могла найти с закрытыми глазами, ничем не отличались от того, что она видела полгода назад. Она только что вернулась с земли, полной красок, — и неизбежно чувствовала скуку и тоску.
Но подземный мир был и её домом. Полгода на земле, полгода в царстве мёртвых — она не хотела бы оценивать, что из этого лучше или хуже. Но если выбирать, то её натуре больше подходили скудная, бесплодная земля, пропитанный влагой воздух и бесконечный плач — мир мёртвых, где правили эти звуки.
Поэтому, даже если неизменность встречи в подземном мире наскучила ей, в душе Персефоны всё же оставалось волнение.
Скоро она снова увидит Аида. Аид всем своим существом даст ей почувствовать, как сильно он по ней тосковал. Персефона в глубине души наслаждалась этой неудобной судьбой — уходить на землю и возвращаться. Восторг от того, что после полугодовой разлуки она возвращается, встречает Аида и убеждается: он — и эти бескрайние просторы, которыми он правит, — по-прежнему принадлежат ей. Этот восторг граничил с экстазом. Ради него и полгода были ей не в тягость.
Но когда Персефона добралась до пристани, её светлое лицо дрогнуло. Всё было не так, как в прежние годы.
Почему-то у берегов Ахерона виднелся один лишь Харон. Аида, который каждый год выходил её встречать, не было. Только чёрная вода, затянутая туманом, расстилалась перед ней. Бывали годы, когда ей приходилось возвращаться в золотой дворец одной — по неизбежным обстоятельствам, — но сегодня Персефона впервые за долгое время ощутила это как нечто новое, чужое и странное. Она запрокинула голову. Это не ночь той надменной богини, что крала ночь у матери и сеяла смуту в подземном мире.
— Уже?
Харон, сидевший сгорбившись с поднятым веслом, повёл глазами и подал знак, что заметил её. Персефона грациозно ступила на лодку, обитую кожей, покачивавшуюся у пристани.
— Аид?
— Не знаю.
— Что-то случилось?
— Мне-то откуда знать.
Они не виделись полгода, но ни один не выказал радости. Харон равнодушно оттолкнулся веслом, и лодка заскользила по воде.
Плеск. Плеск.
Раздавался размеренный звук весла.
Туман над водой стоял такой густой, что хоть глаз выколи.
В тишине, принесённой отсутствием Аида, Персефона слой за слоем ворошила погребённые воспоминания. Прошло уже больше сотни лет с тех пор, как они с Аидом вместе. Трудно было в это поверить, но сотня с лишним лет — достаточно долгий срок, чтобы стереть остроту. Она любила его неизменно, но Аид мало-помалу становился снисходительнее, а порой и вовсе казался равнодушным. Как сегодня.
Мать, Деметра, когда-то со слезами убеждала её: пусть даже Аид любит Персефону и страстно желает её, однажды и он переменится — и потому нельзя обрекать бедную дочь на вечность в подземном мире. Почему же теперь вспомнилась мать, рыдавшая у подножия Олимпа много лет назад?
Плеск. Плеск. Там, где весло Харона рассекало воду, туман поднимался до самых их шей.
Харон спросил:
— На земле что-то случилось?
Персефона, не удостоив его взглядом, смотрела в туман. Её голос, раздавшийся не сразу, был странно бесстрастным и глубоким — он отдавался эхом.
— Просто есть о чём подумать. Как Аид поживал всё это время?
— Как всегда. Был занят... Два месяца назад наводнение — мертвецы без погребения приплыли сюда по реке. Пришлось с ними повозиться.
— Что ещё?
— ...А что ещё должно быть?
— Скучно.
Харон, задетый за живое, вытянул шею, делая вид, что вглядывается в воду, лишь бы не выдать обиды.
— ...Кое-что всё-таки было. Не скучное.
Персефона оперлась на борт и приподнялась. Лодка сильно качнулась.
— О чём ты?
— Сядь прямо.
Харон, тянувший и отпускавший старое весло, остановился и выпятил верхнюю губу, как птичий клюв.
— Говори.
Персефона, не обращая внимания, встала на носу лодки. Вдруг там, за рекой, Аид? Но туман был слишком густым. Харон, едва успокоив качающуюся лодку, недовольно уставился на неё. Но больше не стал её отчитывать.
Персефона была царицей, правящей подземным миром вместе с Аидом, — и он прекрасно знал, что препираться с ней — только зря утомлять себя.
— В подземном мире поселился живой человек. В качестве гостя.
— Человек?.. Какой ещё герой на этот раз?
— Если на земле героем называют того, у кого от одного взгляда поджилки трясутся, то это великий герой.
От насмешки Харона голова Персефоны наконец полностью повернулась к нему.
— И что?
— Богиня с дурным нравом притащила его сюда силой.
— Богиня?
Харон размеренно грёб. Плеск. Плеск.
— Афродита.
Услышав это, Персефона прищурилась. В груди поднялось странное, неприятное чувство — будто там, внутри, завелась сырая, затхлая плесень.
Афродита, богиня любви и красоты, была одной из двенадцати олимпийцев¹ — и годилась ей в матери. Они никогда не были близки, но характер друг друга знали очень хорошо. И ничего лестного это знание не несло.
— Она спускалась сюда?
— Пришла сразу после того, как ты отправилась на землю.
— Зачем?
— Чтобы оставить мне этого человека.
— Убить его?
— Спасти.
— Ты хочешь, чтобы я поверила, будто Аид пустил живого человека в свой золотой дворец?
— Придёшь — увидишь.
Персефона провела языком по внутренней стороне губ. Вид у неё был недовольный. Харон, будто не замечая, переложил весло на другую сторону, чтобы развернуть лодку.
— Сколько здесь пробыла Афродита?
— Не знаю.
— Что ты вообще знаешь?
— А откуда мне это знать?
Наглый ответ Харона заставил Персефону вспыхнуть, но она тут же вернула снисходительное выражение.
— Я встречала её на Олимпе. Она мне ничего не сказала.
— Не хотела, чтобы разлетелись слухи. Адонис, кажется? Он был довольно известен на земле.
— Адонис...
Знакомое имя. Персефона задумчиво повторяла его про себя. На олимпийском пиру её отец Зевс беседовал с Дионисом, пришедшим разлить вино, — и в той беседе прозвучало имя Адониса.
Зевс в последнее время увлёкся: взял к себе красивого юношу по имени Ганимед и заставлял прислуживать. И сравнивал его с этим «Адонисом», споря, кто прекраснее.
И этот человек теперь в подземном мире? Афродита привела его и спрятала здесь?
— Тот самый красавец?
Харон равнодушно кивнул. Да, лицо было такое и имя тоже.
Харон помнил имя Адониса даже спустя почти полгода по той же причине, что и Персефона. Юноша был исключительной красоты. Кто бы мог подумать, что Аид, даже по просьбе Афродиты, нарушит правила и примет живого человека? Он ведь не как Феб Аполлон.
— Что Аид получил в обмен на то, что принял его?
— Мне не интересно, я не спрашивал. Слышал только, что Афродита отчаянно умоляла, ссылаясь на трудные обстоятельства.
Губы Персефоны сжались в линию.
Харон, некоторое время наблюдавший за белой пеной на воде, вдруг подумал, что стало слишком тихо, и повернул голову, будто змея. Персефона, вопреки его ожиданиям, сидела тихо и спокойно — и от этого казалась ещё более жуткой. Только глупцы на земле верят этой внешней оболочке. Персефона — это семя, природу которого не разгадать.
— ...Не хочу даже знать, что взбредёт в твою странную голову, но не изводи себя. Аид всё знает и закрывает глаза — но не вечно же так будет.
Персефона молчала, и Харон больше не давал советов. Плеск-плеск. Звук весла участился, запах рыбы стал гуще. Очертания противоположного берега начали проступать сквозь туман.
Нос лодки раздвинул зябкий туман и уткнулся в пристань на другом берегу. Харон молча пристроился за спиной Персефоны, сходящей с лодки.
— Позвать Цербера?
— Не надо. Не говори ему.
Персефона, не прощаясь, шагнула в туман. Тонкий плащ всколыхнул воздух, и туман заколыхался. Её спина — спокойная, будто она прогуливалась по внутреннему двору, — вскоре исчезла из виду.
— Ну и...
Харон, ворча, развернул нос лодки. Нос снова разрезал воду и растворился в тумане.
─── ⸙∙✧∙☾∙✧∙⸙ ───
Пока Персефона дошла до моста через Лету, её ноги уже начали болеть. На противоположном берегу стоял юноша в горчичного цвета хитоне. У него были густые, чарующие золотые волосы — как у Феба, — а кожа белая, будто он рождён из молочной пены. Черты удлинённого лица выглядели чётко даже издалека — словно выточенные. Тёмно-синие задумчивые глаза, высокий, одинокий нос, скорбно-алые губы. Даже Персефоне он показался прекрасным. Имя, которым она могла его назвать, было только одно.
Адонис.
Когда Харон рассказывал ей об Афродите и Адонисе, сильного интереса она не испытала. Лишь лёгкое неудовольствие от того, что Аид поступил не в своём духе. Презрение к Афродите. Всё это были мелочи, которые должны были развеяться при встрече с Аидом.
Но теперь, увидев юношу, она почувствовала любопытство.
Юноша, словно почувствовав взгляд, поднял голову. Она выдержала его взгляд, не дрогнув, — и он вскочил, залившись краской, и торопливо поклонился. Неуклюжий, он явно не догадывался, кто она.
Значит, это его привела Афродита...!
Персефона перешла мост и направилась к юноше.
Вблизи Адонис был ещё прекраснее. Даже Ганимед ему не уступит, — рассеянно подумала Персефона.
— Что ты здесь делаешь?
— Я... вышел подышать.
Адонис явно смущался, видя перед собой незнакомку. Персефона улыбнулась, чтобы разрядить обстановку.
— Не нужно так напрягаться.
— ...Простите, я здесь один и мало что знаю. Вы...
— Такого человека, как ты, редко здесь встретишь. Что ты делаешь?
Адонис, которого перебили, посмотрел на неё настороженно. Но не грубо. Персефона сделала вид, что не заметила.
— Какое имя дали тебе родители?
— ...Адонис.
— Так ты и есть Адонис. Я часто слышала похвалы твоей красоте.
Адонис растерянно улыбнулся и почесал затылок. Настороженность почти исчезла.
— Благодарю.
— Кого ты ждёшь?
— Простите? Я...
— У тебя в глазах глубокая тоска. Такой взгляд бывает, только когда думаешь о том, кого ждёшь. Может, я смогу помочь. Расскажи.
Адонис помялся, потом выпалил свою историю, будто сбрасывая груз. Они с Афродитой любили друг друга, но однажды она велела ему ненадолго укрыться в подземном мире. А прошло уже почти полгода — и он скучает и тоскует по ней.
Персефона, молча слушавшая, сказала так, будто только что вспомнила:
— Кстати... недавно я встречала Афродиту на земле.
— Вы тоже... с Олимпа?..
Персефона усмехнулась и покачала головой.
— У меня там просто есть родня.
— А госпожа Афродита... как она?
— Выглядела как всегда.
По лицу Адониса скользнуло лёгкое разочарование.
«Как всегда» означало: обменялись дежурными улыбками, как чужие, и разошлись. Но смертному этого не понять — и не нужно. Персефона утешила юношу:
— Если ты так хорошо знаешь Афродиту, то должен понимать: она не из тех, кто станет выставлять слабость напоказ.
— Да... она гордая.
— Но Афродита, несомненно, к тебе неравнодушна. Кто бы мог подумать, что её Адонис — это ты.
Адонис, уже было поникший, тут же просиял.
— Она... она говорила обо мне?
— Конечно.
Персефона прищурилась в улыбке. Адонис, словно осмелев, заговорил длинно:
— Я всего лишь один из её многочисленных возлюбленных, но я люблю её всем сердцем — за её тепло и внимание. Её благодеяния для меня не описать словами... Сегодня я вышел — вдруг она придёт за мной. Ждать в комнате стало невыносимо...
Персефона, внимательно наблюдая за ним, спросила с любопытством:
— Это она дала тебе красоту?
Адонис часто заморгал, не понимая, потом мотнул головой.
— Она дала мне жизнь, в которой есть любовь и радость. Не только красоту... И если Афродита даст мне шанс... я готов вечно, неизменно любить её и служить ей. Я счастлив, что она меня не забыла. Благодарю за весть.
Вечность. Для смертного, живущего одну жизнь, — почти высокомерная уверенность.
Персефона хотела сказать что-то ещё, но...
Воздух вокруг дворца словно переменился — и раздался оглушительный рёв. Земля мелко задрожала. Бум... бум... Персефона подняла голову — чёрные ивы на берегу дрожали, — и обернулась. Огромный трёхголовый пёс мчался по чёрной земле, рыхля её лапами.
— Б-берегитесь!
Адонис тоже заметил Цербера и застыл, бледнея.
Персефона, оставив его позади, шагнула вперёд. Цербер подбежал к ней и бешено завилял хвостом. От вихря, поднятого хвостом, камыши разлетелись в стороны.
— Как ты?
Адонис смотрел, как она спокойно гладит Цербера по морде, и лицо у него вытянулось.
И тут в небе, откуда примчался Цербер, появилась чёрная колесница, запряжённая двумя вороными конями. В ней стоял Аид в тёмно-зелёном гиматии. Их взгляды пересеклись.
— Персефона...?
Персефона подняла голову к небу.
Аид, нахмурившись, торопливо направил коней вниз.
— Сегодня?
Персефона ждала. Аид был всё так же прекрасен. Чёрные волосы, как мягкая ночь; добрые серые глаза, что она вспоминала всякий раз, глядя на серых коней, скачущих по лугу. В каждом его движении, когда он выпрыгнул из колесницы, не в силах скрыть радость, сквозило достоинство. Закутанный в зелёный гиматий, он выглядел священно, как страж тёмного леса.
— Значит, это сегодня...
Аид быстро подошёл, взял её лицо в ладони и принялся разглядывать. Так смотрят, проверяя, настоящий ли человек перед тобой. На его губах медленно расцвела добрая улыбка — наполовину смущённая, наполовину радостная.
— Аид, это я.
— Почему без предупреждения? Я ждал тебя не раньше следующей недели.
— Ты забыл?
Она улыбнулась, и Аид, чуть виновато, поцеловал её в лоб. Тихая нежность, готовая вот-вот перелиться через край. В его глубине, темнее тьмы, таился свет. Она обняла его.
Прошло целых полгода.
Аид приподнял её и прижался щекой к её щеке.
— Не сказала Харону — а если бы сказала, я бы сразу выехал тебя встречать.
— Просто... было о чём подумать.
Персефона поцеловала его в переносицу. От неё пахло спелым лугом, от него — холодным ветром подземного мира, слезами и пламенем, и этот запах был священен.
— Но здесь...
Взгляд Аида скользнул мимо её плеча. Там стоял Адонис. Губы Аида сжались в тонкую линию, не так, как при встрече с ней. Персефона глянула искоса и объяснила:
— Я увидела незнакомого юношу и спросила, кто он.
— Человек?
— Говорит, живёт здесь.
Аид нахмурился, будто только сейчас его заметил. С таким видом, словно пытался вспомнить, кто перед ним. Адонис, оцепеневший от появления Цербера и Аида, пал ниц. Персефона повернула его лицо к себе и вкрадчиво зашептала:
— У нас ведь много тем для разговора. Пойдём внутрь?
─── ⸙∙✧∙☾∙✧∙⸙ ───
Они сели друг напротив друга так близко, что их колени соприкасались.
Пусть это была не радость, нахлынувшая, как прилив, но было чувство, будто вернула отданную часть себя. Неизбежная нежность. Как шестерёнки, что трутся, сталкиваются и наконец находят нужное сцепление, они притёрлись друг к другу.
Как и каждый год, Персефона начала с тихого рассказа о жизни на земле.
— Нисей² просил передать привет.
Аид поцеловал её сплетённые пальцы, и его дыхание стало глубже. Персефона сжала пальцы, будто от щекотки.
— Значит, ты видела его на Олимпе.
— Да.
— Нет ничего опаснее, чем оставить его наедине с Герой.
— По-моему, она смирилась. Иначе не выжить. Зевс не изменится.
Персефона усмехнулась.
Гера с её огненным нравом, не терпящая, когда что-то идёт не так, как она хочет, славилась как коварная и злая богиня, но Персефоне она казалась скорее глупой — слишком опрометчивой, часто всё портящей. Уже то, что она вышла замуж за собственного брата, о чём-то говорит.
Аид пожал плечами.
— Жаль Геру, но её стремление сохранить семью заслуживает уважения.
— Так вот... Нисей всё ещё благодарит тебя за то, что ты дал ему встретиться с Семелой, и спрашивал, когда ты вернёшься на землю. Хотя, по-моему, у него есть другая причина.
— Другая причина?
Аид улыбнулся, касаясь губами её пальцев. Щекочущая нежность, поднимающаяся от кончиков пальцев, расслабляла её.
— Та его жена отказалась от шанса стать богиней и захотела прожить жизнь смертной... Взял в жёны смертную — сколько же с ней хлопот... Не понимаю, как можно полюбить смертную, но видно было, как Нисей дорожит ею.
— А-а.
— Может, скоро снова придёт в подземный мир.
— Бесполезная затея.
— Нисей будет огорчён.
Губы Аида медленно скользнули с её пальцев к запястью. Он вдохнул запах её запястья, где ещё оставался аромат луга. Прохладное и одновременно щекочущее ощущение. Его язык медленно прошёлся по её запястью.
— Оставим правила. Смертные и бессмертные — совершенно разные. Ему придётся отказаться.
— А если бы осталась только душа — он бы и мёртвое тело обнимал?
— ...
— Мне почему-то кажется, что он бы так и сделал.
Аид медленно поднял веки. Персефона тонко улыбнулась и облизала губы.
— А если бы ты оказался на его месте?
— Этого не случится.
— Но если бы.
— Тише.
Аид наклонился, и его губы мягко коснулись её губ.
Персефона рефлекторно обняла его. Его мягкие губы потянули её нижнюю губу. Горячее, мягкое дыхание разлилось по её щеке. Его язык скользнул между её приоткрытых губ. Он провёл языком по её языку и сильно его втянул — это отозвалось слабой болью. Персефона сдержала смех, приглушив дыхание.
Поцелуй после целых шести месяцев разлуки. Ожидание стало привычкой, встреча — обычаем, но жар между ними оставался прежним, как в первый раз.
— Ах... м-м.
Нежный поцелуй стал грубым, как хватка голодного зверя. Его дыхание, пока он кусал её губы, становилось всё более рваным, и её лёгкие наполнялись его возбуждённым дыханием. Персефона, глотая тяжёлое дыхание и отвечая на поцелуй, скользнула рукой по внутренней стороне его бедра. От ощущения тугих мышц под ладонью её пальцы на ногах поджались от нетерпения.
— Ах, Аид...
Аид поднял её и сильно сжал за шею и поясницу. Казалось, спина переломится. Он бросил её на кровать и навис сверху. Рывком распахнул её одежду.
— Ты скучала?
— Конечно...
Персефона лежала на разметавшейся, как крылья, ткани — прекрасная, словно картина. Белая, тонкая, хрупкая. Обнажённая грудь, соблазнительно изогнутая талия, гладкие, словно омытые водой, изгибы бёдер — всё будило его голод. Аид взял её грудь в ладони, сжал и прошептал:
— Скучала по мне или по этому?
— Я думала о тебе и однажды заблудилась в сицилийских лесах, забыв, что гуляю с матерью. Ах, Аид.
Она погладила его по подбородку и прошептала:
— Хочу грубо. Сделай мне больно. Как дикий зверь. Покажи, что ты мой зверь.
Аид прижался губами рядом с её ухом и провёл языком. Горячее дыхание обожгло кожу, и Персефона, выдохнув, поторопила его. Медленно, наслаждаясь, он посасывал её ухо, вычерчивать его языком. Когда его язык скользнул внутрь, её ноги обвили его бедро.
— Ах... м-м.
Аид тёрся губами о её ухо и щёку, выдыхая дрожащий воздух. Персефона, вернувшаяся на день раньше, казалась ему настоящим подарком. Аид сильно укусил её грудь.
— Ах!
Мягкая плоть груди была невыразимо уютной. Когда его губы прошлись по розовому соску, её талия мелко задрожала. Кончик его языка нажал на сосок, будто поддев.
— Х-ха... одежда...!
Его рука без стеснения мяла её ягодицы и бёдра. От разливающегося от сосков тягучего ощущения Персефона, тяжело дыша, схватила его за щёку.
— Аид... х-ха... только я... ждала?
Чмок. Аид, посасывая сосок, устроился между её ног и приподнял голову. Персефона смотрела на него сверху, разрумянившись.
— Ты думал только обо мне? Не вспоминал других?
— Ты и так знаешь.
— Хочу услышать. Знаю, но... м-м.
Аид провёл рукой между её раздвинутых ног. Он погладил её влажное лоно сверху вниз, и её ноги дёрнулись, сжимаясь. Он обвёл вход средним и указательным пальцами, медленно, по кругу.
— А-ах.
Когда большим пальцем он потёр маленький бугорок, её дыхание мгновенно сбилось. Влажный, манящий взгляд вскружил ему голову.
— А Афродита?
Аид, только что целовавший её шею, поднял голову. Он явно не понял, почему вдруг всплыло имя Афродиты. Персефона тихо спросила:
— Я слышала, это она привела того человека.
Аид помрачнел. Они не виделись полгода, ещё не нагляделись друг на друга — а она думает о другом.
Афродита приходила чуть меньше полугода назад. Вскоре после того, как Персефона ушла на землю. Она явилась в подземный мир и неожиданно оставила ему человеческого юношу. Того самого, которого Персефона видела снаружи. Пока он молча смотрел, Персефона легко коснулась губами его подбородка и, обхватив его член, принялась мягко поглаживать его вверх-вниз. Плечи Аида тяжело поднялись и опустились, брови на мгновение сошлись.
Персефона прошептала сладким голосом:
— Зачем ты его принял?
— Человеку нужно было временное убежище... м-м.
— Ты знаешь, о чём я спрашиваю.
Её рука стала смелее — поглаживала, сжимала, тянула вверх.
Он понимал, что она имеет в виду. Если Аид ранее сомневался в искренности Персефоны, то Персефона подозревала всех женщин, что вились вокруг него. Несколько раз она тайком делала гадости, а он узнавал слишком поздно и отчитывал её.
— ...Ты забыл, как эта женщина нас ни во что не ставила и превратила подземный мир в свою площадку для игр?
— Мы решили закрыть глаза на историю с Эросом... не стоит ворошить прошлое. Как бы то ни было, тебе не о чем беспокоиться.
Персефона медленно обвила ногой его бедро и, приставив головку к своему влажному входу, прошептала:
— Что она пообещала взамен?
Аид, сдерживая возбуждение, хотел поцеловать её, но усмехнулся.
— Однажды мне понадобится её услуга — это и будет платой. Ты правда хочешь продолжать этот разговор?
— Это на тебя не похоже. Расскажи. Я хочу знать. Зачем ты пустил эту женщину в наш дворец?
— Даже Афродита... это наш с тобой...
— Персефона, ты её плохо знаешь.
От прикосновения головки к её лону всё его существо напряглось, и Аид больше не хотел думать. Гладкая, мягкая плоть, обвивающая его, была такой тёплой, что возбуждение обжигало затылок. Он мягко потёрся. Аид запустил пальцы в её растрёпанные волосы, поцеловал и другой рукой раздвинул её ноги шире.
— ...Скажем так: победить упрямство Афродиты невозможно. Ты вернулась — давай не будем тратить время на такие разговоры.
— Но... ах...!
Он ввёл головку, набухшую и твёрдую, между её складок. Толстая, широкая головка раздвинула узкий вход, и Персефона запрокинула голову.
— А-ах!
Аид медленно, с усилием, вошёл глубже. Горячая, мягкая плоть сжала его. Наслаждение, дрожью поднявшееся до макушки, заставило его выдохнуть сквозь зубы и крепко прижать её к себе. Он чувствовал её частый пульс. И свой тоже. От чувства наполненности после полугода разлуки Персефона, мелко дрожа, притянула его к себе.
— А-ах!
Аид приподнял её подбородок, поцеловал и толкнулся бёдрами.
Ожидание было долгим.
— А-ах... ох.
— ...А говорила, что скучала.
Совсем не коротким. Долгим-долгим. Полгода терпения переливались через край. Они прижимались друг к другу так плотно, что не было видно ни щели.
— Ах... ха-а, м-м.
— Значит, не врала. Не умеешь кусать легонько.
Рука Персефоны неуверенно скользнула по его талии, потом вцепилась в твёрдые ягодицы. Это было не столько лаской, сколько попыткой ухватиться за что-то.
— А-ах!
Он прикусил её нижнюю губу — и его бёдра внезапно резко качнулись. Он вышел почти до конца, будто царапая её изнутри, и снова вонзился. От тяжёлого, плотного давления внутри разлился жар. Она дрожала, насаженная на его горячую, словно разъярённую плоть.
— М-м, Аид, ах...!
— Снова такая узкая.
Аид шлёпнул её по ягодице, приподнял одну и задвигался быстрее. С каждым толчком Персефона задыхалась от давления. Аид, вбиваясь в неё, всем телом показывал, как он по ней тосковал.
Упоительное воссоединение.
Но где-то в глубине, под инстинктами, её сердце постепенно холодело. После нескольких пиков оставалось скорее недовольство.
─── ⸙∙✧∙☾∙✧∙⸙ ───
Прошло пять дней с её возвращения в подземный мир.
Персефона влилась в привычную жизнь, будто никогда его не покидала.
Она перебирала списки мертвецов, ожидающих суда на другом берегу Леты, и замораживала тех, кто от страха мог потерять рассудок и устроить беспорядок. Снимать с ничтожных их затаённую тревогу было для неё пустяком. Аид тоже был занят — днём его лица было не увидеть. Он присутствовал на судах и часто объезжал берега четырёх рек, где то и дело случались мелкие неприятности.
Это была не повседневность одной лишь этой осени — а рутина, повторявшаяся десятилетиями. А рутина порой наскучивает.
Закончив суд раньше обычного, Персефона вернулась в покои и встала, опершись на перила террасы.
Пустынный внутренний двор открывался перед ней. Ряды безжизненных гранатовых деревьев с сухими серыми листьями напоминали космы женщины, посыпанные пеплом. Оттого красные гранаты, усыпавшие ветви, казались ещё ярче — как распустившиеся цветы. Если долго смотреть на эти красные плоды на деревьях без тени, начинало казаться, что видишь наваждение. Она особенно берегла эти деревья.
Скучно.
Она так привыкла к этой мысли, что уже не удивлялась ей. В последнее время Персефона была не слишком счастлива.
Из-за Афродиты. Аид так и не рассказал ей, почему выполнил просьбу Афродиты. Просто отмахнулся: «Не о чем беспокоиться». И это не могло не оставить осадка.
День, когда она стала его женой, был одним из немногих счастливых дней, которые она готова была перебирать в памяти тысячи раз. Она получила подземный мир. Следующие десятилетия они сгорали друг в друге, как пламя, и были счастливы. Аид цеплялся за каждый её шаг, и Персефона находила ни с чем не сравнимое удовлетворение в этой удушающей любви — чувстве, которое, возможно, больше походило на смесь любви и ненависти. Но время отнимало у неё это чувство.
Подземный мир стал привычным, а мертвецы всё время принимали свои скучные, докучливые истории за нечто особенное. Аид любил только её, и она принимала это как должное.
Как должное.
Персефона оперлась локтями на перила и подперла подбородок.
Как должное?
Цветы, распустившиеся в мае-июне, в октябре приносят красные плоды — и на этом всё заканчивается? Плоды падают, и суровая зима сдирает с них кожу. Таков порядок на земле... Но разве это естественно для подземного мира, где время застыло и не принимает перемен? Значит, подземный мир подчиняется земле? Законам мира, которым правит её отец?
От этих мыслей стало совсем неприятно, и Персефона вдруг вспомнила одно слово.
Скука.
Слово завораживало, кружась в голове. Искать более подходящее слово было пустой тратой времени. Чувство, которое притупляется от неизменности. То, что Аид забыл день её возвращения, что больше не подозревает её с прежней одержимостью, что она сама не находит радости в пейзажах подземного мира, — всё объяснялось этим словом.
А если началась скука — кто в этом виноват?
Чем больше она думала, тем хуже становилось.
Вдруг её взгляд упал на того юношу. Адонис. Он и сегодня бродил у входа во дворец, поджидая Афродиту. Светлые золотые волосы бросались в глаза — но ещё больше бросалась в глаза тень.
Возлюбленный Афродиты. Один из многих мужчин, которых эта славившаяся непостоянством богиня прятала в тайне.
— ...Если Афродита даст мне шанс... я готов вечно, неизменно любить её и служить ей!
Адонис заметил её взгляд и вздрогнул. В нём было что-то хрупкое, но он был красив — такой, каким Афродита кропотливо вылепила бы человека.
Персефона небрежно помахала ему рукой.
Адонис втянул голову в плечи, будто обжёгшись, отвесил глубокий поклон и поспешил уйти.
Крадучись. Как вор, пробравшийся в чужой дом. Весь в свою хозяйку.
Адонис...
Персефона ещё долго смотрела на то место, где он только что стоял.
─── ⸙∙✧∙☾∙✧∙⸙ ───
В ту ночь Персефона сказала Аиду:
— Аид, я кое-что хочу.
— Что именно?
Голос, обещающий всё на свете. Он был таким великодушным, заботливым мужем.
— Награду Афродиты.
— Что ты хочешь этим сказать?
И потому она не могла не любить его.
— Адониса.
¹ 12 олимпийцев — боги третьего поколения, верховные божества Олимпа: Зевс, Гера, Посейдон, Деметра, Афина, Аполлон, Артемида, Арес, Афродита, Гефест, Гермес, Гестия (или Дионис).
² Нисей — один из эпитетов Диониса, сына Семелы от Зевса. Отсылка к следующей новелле «Ради Ариадны».