Радамантис, пришедший к Аиду, вместо Аида застал Персефону. Она разглядывала новое платье, разложенное перед ней. Взгляд, которым она проверяла, ровные ли складки и хорошо ли скроено, был до крайности сосредоточенным.
Мёртвые слуги, стоявшие подле неё, были не столько прислугой, способной связно мыслить, сколько зверьём, выдрессированным под определённые нужды, — и потому в дневном облике Персефоны сквозило лёгкое раздражение.
— Что такое?
— Я пришёл к господину Аиду.
— Зачем?
— Вы видели небо снаружи?
Персефона небрежно повела плечом.
Аномалия — небо который день не переставало быть фиолетовым — заставила его зайти: не случилось ли чего, отчего у Аида испортилось настроение. Но, глядя на Персефону, что спокойно готовилась к выходу, он понял: спрашивать не нужно.
Тот день?
Поразмыслив, он понял: сегодня и есть «тот день».
Вот оно как.
Радамантис, глядя в спину Персефоны, что повернулась, выставив поясницу, и выбирала шнурок для пояса, сел на каменный стул и поковырял в зубах. Он и при жизни был таким, а после смерти унаследовал свою дерзость, будто наследство. Даже перед лицом царицы.
— Будете ждать?
— Ну, для начала.
Сегодня тот день, когда человек по имени Адонис, получив решение Олимпа, спускается в подземный мир.
Он был смертным, которого Афродита на время оставила в царстве мёртвых и ушла. Около двух месяцев назад он попался на глаза Персефоне, вернувшейся в подземный мир. А вскоре Афродита прислала весть, что заберёт его обратно, — и Персефона ответила отказом, привязав человека к подземному миру. Процесс был нелёгким. Как и говорили о ней, Афродита была богиней, с которой никто не сравнится в чувствительности нрава, — и конфликт между ней и Персефоной разгорелся, как лесной пожар. До того, что пришлось созывать суд на Олимпе.
Адонис — юноша, прославившийся как прекраснейший мужчина на земле. Персефона заявила, что заберёт его, даже если это значит враждовать с Афродитой, — и неудивительно, что у Аида, любившего Персефону до беспамятства, настроение было убийственным.
Но ему было любопытно другое — что у Персефоны на уме.
Она спросила, не оборачиваясь:
— Что ты так смотришь?
Радамантис почесал затылок и пробормотал:
— Что хорошего в том, чтобы так ссориться с Афродитой?
— Я не вмешивалась, когда ты ссорился с Сарпедоном из-за Милета.
— Если считаете это вмешательством — ничего не поделаешь. Но мне любопытно. Вы же не влюбились в этого человека, Адониса?
— Ты спрашиваешь, потому что не знаешь?
— Спрашиваю, потому что не знаю.
Персефона впервые покосилась на Радамантиса и усмехнулась.
— Чем дать отнять — лучше убить.
Радамантис цокнул языком.
Нет, я о том, почему вы думаете, что его у вас отнимают? С точки зрения судьи, это Афродита на время оставила юношу, который ещё не умер, — и в итоге юношу отняли у неё. Персефона слишком упивается властью.
Вслух он этого не сказал.
Дух соперничества это или упрямство — но у их прекрасной и мягкой на вид царицы Персефоны был необъяснимый нрав. Потому она и втянула в дело Олимп, чтобы заполучить того человека так, что Аид не мог сопротивляться.
Персефона, закрепив в волосах заколку в виде серо-голубого листка, посмотрела в зеркало. Среди уложенных каштановых волос заколка ослепительно сияла.
— Я понимаю, что ты хочешь сказать, но в конце концов придётся подчиниться решению Олимпа.
Глядя на неё, что говорила это с искренним сожалением, Радамантис невольно вздохнул. Теперь он понимал Харона, который во всю глотку поносил царицу...
— Вы же знаете, что настроение господина Аида ужасно.
Персефона невозмутимо поправила серьгу.
— Он не так мелочен, как ты.
— Раз уж стал мелочным, давайте посмотрим вглубь. Тот юноша, говорят, ничем особенным не блещет, кроме красоты. Госпожа Персефона, вы из-за этого? Что вы задумали?
— Раз уж Аид счёл того человека достойным и пустил в свои владения... Разве плохо иметь человека, с которым можно поговорить, когда затоскую по земле? Я так сказала — и он не возразил. Он же меня понимает.
Радамантис, глядя на чёрные тучи, клубящиеся в фиолетовом небе над дворцом, горько усмехнулся. «Понимает», как же. Только Персефона и не замечает, что атмосфера в последнее время мрачнее, чем в пору, когда буйствовала игривая Геката, богиня ночи.
Персефона, закончив с украшениями, легко надела сандалии. На вид — обольстительная и вместе с тем непорочная, она оставляла лишь впечатление прекрасной богини. На её лице не было и тени тьмы.
Закончив сборы, она с невозмутимо довольным лицом покинула покои. Было совершенно неважно, есть ли здесь Радамантис. Глядя, как подол аккуратного, элегантного хитона развевается за дверью, Радамантис тяжело вздохнул.
Хотя у него не было особого интереса к Аиду и Персефоне, владыкам подземного мира, он знал, что между ними всё было хорошо. Говорили, что и Деметра, которая одно время готова была убить Аида при одной встрече, утихомирилась именно поэтому.
Обычно он решил бы, что своенравный характер Персефоны просто вызвал временную смуту, но, взглянув на небо снаружи, он почуял недоброе.
Чувства Персефоны, желавшей обладать юношей по имени Адонис, можно было грубо оценить как каприз богини, которой хочется носить рядом с собой что-то красивое и драгоценное, как украшение. Но неужели Аид и правда будет просто смотреть на это?
Вряд ли.
Радамантис, взглянув на кроваво-красное небо, вскоре отбросил эти мысли. Только чтобы утихомирить перепуганных мертвецов, почуявших зловещую атмосферу подземного мира, и вывести их на суд, требовалось вдвое больше труда.
─── ⸙∙✧∙☾∙✧∙⸙ ───
Белокорое дерево, пустившее корни в землях Коцита много веков назад, переживало нежданную напасть. Оно выдержало и ветер подземного мира, смешанный с запахом серы, и влагу, гноившую корни, — но держать на себе вес смерти оказалось непривычно и тяжко. Аид, закутанный в чёрный гиматий, сидел на ветке и смотрел на просторы Коцита. Ветер не шевелился, и водная гладь была неподвижна. Внутри всё было иначе. Как и в его душе.
Сегодня тот день, когда человек, прошедший суд на Олимпе, возвращается в подземный мир.
— Аид, я кое-что хочу.
— Что именно?
— Награду Афродиты.
Все терзания начались с того дня.
— Что именно?
— Адониса.
Персефона заявила, что заберёт Адониса. Смертного, что был любовником Афродиты.
Прошло уже немало времени с тех пор, как человек остался в подземном мире, но до того момента Аид ни разу не проявил к нему глубокого интереса. Каким бы прекрасным ни было его лицо, как бы ни почитали его на земле — он был всего лишь человеком. Рабом Феба, не способным стать предметом его внимания. Потому он и не думал, что согласие на настойчивую просьбу Афродиты обернётся таким сожалением.
— Почему ты требуешь его?
— Разве тебе тоже не понравился этот человек?
Ответ выходил за пределы его понимания. Но его понимание было для неё лишь мелкой преградой.
— Ты же пустил живого человека. Ты правда собирался вернуть его Афродите в целости?
— Он человек, принадлежащий внешнему миру, пока жив, и это была сделка с Афродитой.
— Ты же собирался получить плату. Так вот, я её получу. Мы с тобой одно целое. Даже если я попрошу, Афродита не сможет возразить и должна будет уступить.
Персефона добавила и это.
— Мне в последнее время скучно в подземном мире. Конечно, с тобой, Аид, я бесконечно счастлива, но иногда я тоскую по земле. Разве мёртвые слуги — подходящие собеседники? Тот юноша, Адонис, приятен на вид, и он человек, попавший сюда по особому случаю, как и я. Если иногда с ним поговорить — будет неплохо.
— ...
— ...Почему? Тебе неприятно, что я потребую плату у Афродиты? Или есть причина, по которой нельзя задеть чувства Афродиты?
У Аида об Афродите было лишь впечатление как о женщине, помешанной на плотском, но, строго говоря, Афродита была богиней, рождённой из части Урана — его и его братьев предка.
— Я оставил место для настойчивой просьбы Афродиты, но правила есть правила, и он должен им следовать.
— Даже Стикс ищет твоего совета — кто же тебя остановит?
— Сделаю вид, что не слышал.
— Аид, но...
— Живой вернётся обратно!
Но Персефона не внимала.
Бывали моменты, когда он думал, что она унаследовала нрав своего отца — быка, который, увлёкшись одним, не смотрит по сторонам. Так было и тогда. Персефона, казалось, смирившаяся с его твёрдым отказом, однажды устроила пир для Адониса. И дала ему вкусить подземной пищи. Зная, что это значит, — нет, именно потому, что знала.
— Что поделать. Я ведь голодна.
— ...
— Афродите будет неловко. Что же делать? Если я верну ей того мальчика целиком, моя мать вспомнит прошлое.
С точки зрения Аида, он попался в собственную ловушку.
Он в далёком прошлом похитил Персефону и силой заставил её вкусить подземной пищи. Чтобы использовать правило, действующее даже на земле: «Вкусивший пищи подземного мира никогда не сможет вернуться на землю». Подло, но через это Аид проложил себе путь, чтобы отнять Персефону у Деметры. И Персефона повторила с тем человеком то же, что когда-то сделал он.
Её поступок вновь разжёг искру подозрения, истёршуюся за долгие века.
— Ты прониклась к человеку чувствами?
— Что за... даже осёл не засмеётся от таких слов... Великий бог, как ты, ревнует к жалкому человеку? Ты же знаешь, что для этого нет никаких причин. Аид, ты слишком мнителен. Ты же сказал, что сделаешь для меня всё...
— ...ты же бог... Неужели это была ложь?
Мнителен. Он в одно мгновение низвергся до мелочного бога, завидующего человеку, — и не мог этого вынести. Любой человек в конце концов возвращается в число его подданных. Ревность и зависть были для него немыслимым унижением. И потому гнев, которому он не мог дать выхода, хлынул внутрь.
По иронии судьбы вскоре после этого Афродита прислала вестника с требованием вернуть человека, и Персефона окончательно с ней рассорилась. Афродита, у которой, как у слепца, отняли любимое дитя, возопила и потребовала суда на Олимпе, — и это стало причиной, по которой Адонис, всё это время привязанный к подземному миру, впервые ступил на Олимп.
Мудрая муза Каллиопа, что надеялась найти хоть какую-то лазейку и восстановить справедливость для живых, не встала на его сторону.
— То, что он вкусил подземной пищи, — истина... но перед госпожой Персефоной, которая тому свидетель, сделать ничего нельзя. Я, Каллиопа, получившая от Зевса право судить, выношу решение. Человек Адонис будет проводить треть оставшейся жизни с госпожой Афродитой, треть — с госпожой Персефоной, а оставшуюся треть — там, где пожелает сам.
Так Афродита и Персефона поделили юношу по имени Адонис, и сегодня он возвращается в подземный мир.
Гермес ворчал, что не понимает, с чего вдруг Персефона привязалась к человеку и приумножила хлопоты, и говорил, что это оттого, что она ещё молодая богиня и не знает ядовитого нрава Афродиты. Но Аид так не считал. Персефона знала. Она была слишком скрытной и умной.
Вопрос в том, зачем она это делала.
— Без особых занятий поневоле станет скучно.
Скучно?
— Разве мёртвые слуги — подходящие собеседники? Тот юноша, Адонис, приятен на вид, и он человек, попавший сюда по особому случаю, как и я. Если иногда с ним поговорить — будет неплохо.
Нужен собеседник?
Более сотни лет отточили их отношения. Он мало-помалу начал понимать странный образ течения мыслей богини Персефоны. По крайней мере, он верил в это и мог играть слепца, влюблённого до беспамятства. Скучно. Даже это слово было острым кинжалом, но он мог его терпеть. Подземный мир был неподвижным местом, лишённым живой, весёлой переменчивости земли. Но... кто поверит, что она сделала это лишь ради одного собеседника? Если только у неё не появилось к тому человеку личного интереса — разве могла бы она так поступить?
Персефона была его супругой, связанной клятвой.
Аид должен был отдавать её земле на половину оставшейся жизни. И этого недостаточно? Он не мог дать ей ничего с земли, но всё подземное он отдал ей. Воздух, которым дышит, вздох — даже его вздох — всё принадлежало её. Так отчего же она чувствует нехватку и непременно должна держать подле себя живого человека, чтобы насытиться?
Подозрение было глубоким, размышления — тёмными, гнев — густым. В глубине его терпения клубком сплелись змеи. Змея её искренности. Змея его тревоги. Змея её намерений. Змея, разъедающая его. Змея её обмана. Змея его смятения. И змея неверия — а вдруг она и правда отдала сердце Адонису. Змеи жалили его со всех сторон.
Ветер, облетевший пустынные подземные просторы, коснулся его. Аид, медленно поднявшись, оперся на ствол, тряхнул чёрными волосами, и они заколыхались, как волны. Сухие губы разомкнулись.
— Танатос. Приди ко мне.
Пусть звук — всего лишь ветер, но его воля дойдёт.