— А-а, ах! А-ах, ха-а…!
Джейн только и делала, что жадно втягивала воздух. Расширенные легкие давили на ребра, а те, растянувшись до предела, приподнимали её грудь. Спина выгнулась дугой, а бесстыдно раздвинутые ноги напряглись и окаменели.
Боль, разрывающая лоно на части, била по всему телу, словно кувалдой. Джейн не могла ничего поделать. Она не могла даже выдохнуть, не говоря уже о том, чтобы выдавить из себя: «Хватит». Ей оставалось лишь впиваться ногтями в плечи Чеда и бессильно терпеть.
Чед, глядя на такую Джейн, и не думал отступать. Вместо этого он слегка надавил на точку чуть выше её солнечного сплетения, заставляя выдохнуть. Накрыв её распухшие губы своими, он присосался к её рту, словно вытягивая воздух из легких поцелуем.
Только тогда Джейн моргнула широко распахнутыми глазами и пришла в себя. В её взгляде снова начали собираться горькие слезы.
Тут же она принялась без остановки хлестать Чеда по щекам. Безжалостно била, колотила его по груди и даже кусала. Но при всём этом так и не смогла произнести: «Вытащи».
Чед безропотно принимал все удары.
Когда её сопротивление начало стихать, Чед крепко обхватил её за плечи и прижал к своей каменной груди. Зафиксировав её тело так, чтобы она не могла сбежать, он с силой подал бедра вперед.
— Х-а-ах, а-а…! Угх!
Вместе с шоком, от которого промежность словно раскололась надвое, головка полностью вошла в её плоть. Застывшая от ужаса Джейн не могла пошевелиться, лишь судорожно ловила ртом воздух.
Ощутив такое узкое давление, от которого головка едва не отваливалась, и невообразимое удовольствие, Чед на мгновение чуть не потерял рассудок. На него словно молния обрушилось желание проигнорировать боль Джейн и всадить член до самого корня. Дикая, звериная жажда силой протолкнуться в эту узкую щель и, воя как зверь, неистово вдалбливаться в неё, готова была перегрызть клыками те жалкие остатки разума, что еще держались на волоске.
Чед выдохнул: «Ха-а. Ха», — медленно выпуская в воздух раскаленный, как расплавленный металл, жар, кипевший внутри.
Если он сейчас вытащит, то рискует превратиться в лишившегося рассудка от наслаждения ублюдка и начнет пороть её до крови. А если толкнет еще глубже, Джейн забьется в конвульсиях и потеряет сознание. Нет, прежде чем вырубиться, она, скорее всего, нащупает пистолет и прострелит ему башку.
Он всегда молча брел по безжалостному пути, где на каждом шагу подстерегала смерть, и считал, что готов умереть в любой момент.
И в этой его жизни, где не было места личному счастью, а существовали лишь идеалы организации, появилась женщина, потерявшая саму себя. Внезапно возникла и так же внезапно исчезла, покорно всё понимала, а потом снова материализовалась, словно мираж, и — вот умора — заявила, что пришла его спасать.
Эта женщина, которую он мог бы прихлопнуть одной левой, сбросила рубашку и принялась палить из пистолета. Разобравшись с ситуацией, она твердым голосом задала то ли вопрос, то ли вызов.
…Неужели вы правда думали, что я гожусь только на роль вашей слабости?
Её абсурдная, невероятная дерзость пощекотала ему нервы, и боль, выжигающая глаза, исчезла без следа, оставив лишь тяжелую пульсацию вставшего члена.
Твою мать…
Он узнал вкус этой женщины, о которой не знал ровным счетом ничего.
Впервые в жизни в нем вскипело нелепое, бессмысленное желание стать живым человеком, не быть ничем связанным и хоть раз попробовать пожить нормальной, обычной жизнью.
Оказавшись в безвыходном положении, Чед обнял всхлипывающую Джейн, оставив внутри лишь головку. Он изо всех сил пытался остудить пылающее красным пламенем возбуждение, забыв даже о собственном плачевном состоянии.
* * *
Чтобы снять гипс с помощью небольшой электрической пилы, потребовалось три дня, чтобы спуститься с кровати — пять, а чтобы начать передвигаться самостоятельно, без коляски и костылей, — целых семь дней. Джейн про себя была уверена, что, если бы ей изначально не закатали ноги в гипс, пары дней было бы вполне достаточно. Как ни крути, такие меры были явной гиперопекой.
Вернувшись на остров, Джейн какое-то время жила без Чеда и Брэмера. Она могла бы умереть от скуки, проводя драгоценное время на этой изолированной от мира скале посреди океана, но, к счастью, благодаря одной из агентов Бюро, посланной за ней присматривать, этого не случилось.
— Только скажите, Джейн. Эти шрамы можно легко удалить лазером.
Линсей Стронг.
Яркая блондинка со светло-карими, почти золотистыми глазами, представившаяся полевым агентом Бюро с медицинским прошлым.
Джейн вежливо отказалась:
— Я не помню своего прошлого, поэтому не могу стереть единственные следы, связывающие меня с ним. Когда память вернется, тогда и подумаю над этим.
— Точно прошлого? Вот эти следы от укусов выглядят совсем свежими.
Линсей, одетая в латексные перчатки, надавила пальцем на внутреннюю сторону бедра Джейн, с подозрением глядя на неё.
— Это супружеская жизнь.
Джейн солгала, даже не моргнув глазом. Следы от укусов и засосы были слишком очевидными, не могла же она сказать, что её покусал какой-то ублюдок. Для всех она была женой Брэмера, поэтому решила, что сослаться на исполнение супружеского долга будет проще всего. Эта мысль вырвалась наружу без особых раздумий.
— А не Ноа?
Линсей переспросила, тоже не изменившись в лице. Под её пристальным взглядом Джейн не нашлась что ответить. Трещина в её самообладании, вероятно, сделала это молчание красноречивее любого признания.
Линсей добродушно рассмеялась и сняла перчатки. Затем жестом показала Джейн, что та может одеваться.
— Дискомфорт внизу прошел? Ранки на вульве, похоже, зажили сами по себе. Думаю, можете возобновлять супружескую жизнь. Скажите Брэмеру, чтобы в следующий раз был помягче. Вот уж неисправимый.
Манера общения Линсей сильно отличалась от стиля подчиненных агента Мондейла, с которыми Джейн сталкивалась раньше. В тот момент, когда в ней проснулось любопытство, Линсей с легкой улыбкой, словно читая мысли, предложила:
— Знаете что?
— Что?
— Мой отец спас Ноа жизнь. Когда Ноа был ребенком, он едва не умер. В палящей пустыне.
— Вы имеете в виду тот несчастный случай с его глазами?
На вопрос Джейн Линсей легко кивнула.
— Ноа сам вам рассказал?
— Не про аварию. Просто упомянул, что чувствует боль от света.
— Да неужели?
Услышав ответ, Линсей удивленно вскинула брови.
— …И насколько это больно? Он ведь тогда чуть в обморок не упал.
— Вы же знаете, что острота — это не вкус?
— Это боль.
— Верно. Это болевое ощущение, возникающее при реакции нервных клеток, отвечающих за восприятие боли.
Так объяснила Линсей. Когда свет попадает на сетчатку Чеда и раздражает зрительный нерв, у него активируются те же болевые рецепторы, которые реагируют на острую пищу.
— Еще задолго до моего рождения отец был личным врачом семьи Баронов. Даже после того случая, когда Ноа официально признали мертвым, отец какое-то время продолжал работать на них. Я и понятия не имела ни о каком «Договоре Мертвецов». В общем, Ноа однажды признался отцу. Сказал, что от обычного комнатного освещения у него глаза горят так, будто в них насыпали перца.
— А… дневной свет?
Линсей ненадолго уставилась в пространство, постукивая пальцем по губам. Затем, видимо подобрав подходящее сравнение, продолжила:
— В пасмурный день это как зеленый перец чили, а прямые солнечные лучи в ясный день — это невыносимая, адская боль, словно тебе в глаза залили концентрат халапеньо или самого жгучего кайенского перца.
Лицо Джейн исказилось. Это была невообразимая, запредельная боль. От одной капли на кончике языка всё во рту немеет, а каково это — получить такое прямо в глаза?
— Проще говоря, боль такая, словно глаза выкатываются из орбит. И это не образное выражение вроде «глаза на лоб лезут». Это реальное ощущение, будто кто-то режет твое глазное яблоко острым лезвием на мелкие кусочки и без остановки колет толстыми иглами.
От этого жуткого сравнения Джейн потеряла дар речи.
— В мире зафиксировано всего несколько подобных случаев. И Ноа — один из них. Его искренне жаль.
Услышав тяжелый вздох Джейн, Линсей добавила:
— Существует индекс боли (Pi) — объективный показатель восприятия боли на основе сигналов ЭЭГ. Это метод измерения интенсивности боли, при котором данные, связанные с болевыми ощущениями во всем частотном диапазоне мозговых волн, преобразуются с помощью вейвлет-алгоритма для получения значения Pi. Мой отец глубоко исследовал эту область в попытках вылечить Ноа, но в итоге пришел к выводу: «Лечение невозможно».
Выслушав это безнадежное, детальное объяснение, Джейн выдохнула:
— Ха…
Простого слова «жаль», сказанного Линсей, было совершенно недостаточно, чтобы описать то чувство удушья и отчаяния, которое сейчас навалилось на Джейн.
— Но, по крайней мере, при жизни отец на основе показателей Pi разработал для Ноа индивидуальное обезболивающее. Иначе как бы Ноа выжил до сегодняшнего дня?
Джейн, внимательно слушавшая её, замерла.
Линсей, словно почувствовав, что недосказала, продолжила:
— Распространенность неврологической синестезии зрения и боли составляет около 0,00000128%. Если перевести это в абсолютные цифры с учетом всего населения Земли, то получится около ста человек. Будь то зрение и боль, слух и боль или обоняние и боль — как только в эту комбинацию вмешивается боль, пациенты обычно сами обрывают свои жизни вскоре после начала болезни. Ноа — единственный, кто продержался больше года после проявления симптомов. По крайней мере, насколько было известно моему отцу.
Проще говоря, это была боль, которую человек вынести не способен. У Джейн отвисла челюсть. С трудом совладав с собой, она спросила:
— И… этого обезболивающего у него ведь в достатке?
