«Токиваги-кун. О чём ты думаешь и что хочешь делать дальше?»
Слова отца Рин снова и снова звучали у меня в голове.
Я ожидал, что он подойдёт к вопросу издалека, поэтому внезапная прямота застала врасплох и попала куда-то слишком глубоко.
— …Теперь понятно, от кого Рин досталась такая прямолинейность.
— Нет-нет, мы с Рин разные.
— Правда?
— Конечно. Если проводить сравнение, Рин действует от чистого сердца, а я — с расчётом. Я просто понимаю, какой способ будет эффективнее, и потому выбираю его.
Действительно, Рин привыкла идти напролом.
Если хотела что-то узнать, спрашивала прямо. В каком-то смысле с ней всё было предельно понятно.
От её отца такого ощущения не возникало.
Формально он тоже задавал вопросы в лоб, но за ними чувствовалось что-то другое.
Теперь я понял почему.
Но всё-таки…
— А мне это точно стоило рассказывать?
— Если не расскажу, ты начнёшь тратить силы на лишние подозрения, верно? Хотя заставлять тебя отвечать так же откровенно я не собираюсь. Некоторые вещи трудно произнести вслух.
Отец Рин криво улыбнулся, плеснул себе на лицо горячей воды и выдохнул.
Потом выпрямился и посмотрел вверх, словно вспомнил что-то далёкое.
— Никогда бы не подумал, что однажды буду вот так разговаривать с Токиваги-куном лицом к лицу.
— Я тоже. Мир, оказывается, теснее, чем кажется.
— Ха-ха. И не говори.
Когда-то мы случайно встретились.
Почти не разговаривали, разошлись — а потом судьба каким-то кругом снова связала нас.
Наверное, именно такие вещи и называют странными поворотами судьбы.
— Если считать прошлую встречу, мы виделись уже четыре раза? Помнишь самый первый?
— Да. Я тогда ещё учился в средней школе. Спасибо вам за тот день.
— Вот как? Я думал, ты попытаешься сделать вид, что не помнишь.
— Вы дали мне платок. Такое я всё-таки запомнил.
— Хм, понятно.
Он улыбнулся и внимательно посмотрел на меня с головы до ног.
Если бы взгляд был оценивающим в другом смысле, мне стало бы не по себе, но он именно наблюдал.
— По крайней мере, теперь ты выглядишь здоровее. Это меня успокаивает.
— Благодаря Рин.
— Мне нравится, что ты признаёшь это без выкрутасов. Как отцу приятно слышать хорошее о дочери.
— Да я просто…
— Но ты действительно стал куда прямее, чем я ожидал по её рассказам. Почему?
Он прекрасно знает ответ и всё равно спрашивает.
Улыбка мягкая, а ощущение такое, будто надо мной слегка издеваются.
Он слышал, каким я был раньше, и видит, каким стал сейчас.
Причину наверняка уже примерно понял.
Но хочет, чтобы я сказал сам.
Я сглотнул и попытался подавить нарастающее напряжение.
— Здесь всё равно нет смысла что-то скрывать. И… я многим вам обязан. Наверное, честность — хотя бы то немногое, что могу дать в ответ.
— «Немногое»? Не думаю, что тебе обязательно так себя принижать.
— Но ведь я действительно только получаю.
Это было правдой.
За несколько месяцев рядом с Рин я в основном только принимал её помощь.
Долг перед ней рос каждый день, и сколько бы я ни пытался что-то вернуть, никак не получалось.
Стоило мне сделать для неё хоть что-то, как она возвращала в несколько раз больше.
Конечно, мне было приятно и я был благодарен.
Но всё равно…
— Ты говоришь, будто ничего ей не дал. Но Рин тоже многое от тебя получила.
На голову внезапно легла ладонь, и я вздрогнул.
Мне показалось, что я ослышался.
Я осторожно поднял взгляд.
Отец Рин смотрел на меня прямо и очень тепло.
— Разве? Не припомню, чтобы сделал для неё что-нибудь особенное.
— Ты подарил ей эмоции. Нечто, что невозможно полностью контролировать.
— В такой формулировке звучит, будто я навязал ей какую-то проблему.
— Ха-ха. Пожалуй, выразился неудачно. Эмоции действительно хлопотная вещь, но без них человеку нельзя.
— Вот как…
— Раньше Рин почти не показывала перепадов настроения и мало интересовалась другими людьми. К тому же совершенно не умела выражать себя. Ох, сколько с ней было забот.
«Но благодаря тебе она изменилась», — добавил он с явной радостью.
И всё же в его улыбке мелькнула грусть.
Словно радость и печаль существовали одновременно.
Глядя на нынешнюю Рин, такую сторону представить трудно.
Хотя если вспомнить, как холодно она порой обращается с остальными…
Наверное, раньше она примерно такой и была почти со всеми.
Осознание, что только со мной она ведёт себя иначе, неожиданно согрело самолюбие.
— Рин всегда много работала и старалась больше других, но окружающие этого не замечали. Для всех она просто «гений» — и точка. Это тоже её задевало.
— Да… Я вначале думал точно так же.
— И здесь, похоже, твоё появление ей помогло. Так что в этом смысле можно сказать: кое-что она получила и от тебя.
Рин невероятная. Настоящая богиня.
Мы вообще из разных миров.
Именно так я думал когда-то.
Но чем дольше мы были рядом, тем отчётливее видел в ней обычного человека — и усилия, которые стоят за её результатами.
Да, талант у неё наверняка есть.
Но она не кичится им и не почивает на лаврах.
Она вкладывается во всё по-настоящему и работает больше большинства.
Именно поэтому стала такой впечатляющей и привлекательной.
Но это её заслуга.
Её старания принесли плоды — поэтому она и изменилась.
— Может, Рин и изменилась. Но я не считаю, что «дал» ей это. Выбор сделала она сама. Моей воли там не было.
Я покачал головой, отвергая его формулировку.
— Логично. Ты прав.
— Что?
— Раз ты ничего ей не «давал», значит, она ничего не обязана возвращать. Не нужно ни благодарности, ни чувства долга. Именно это ты хочешь сказать?
— Д-да…
Я приготовился к возражениям, а он согласился.
От неожиданности я замолчал.
Отец Рин тут же продолжил, не давая мне времени спрятаться в размышлениях.
— Только Рин наверняка сказала бы то же самое: «Я тоже ничего не давала Тове-куну».
Я замер.
— Или она хоть раз заявляла: «Я делаю это ради вас, так что будьте благодарны»?
— Нет.
— Вот именно. Вы в этом похожи. Оба делаете то, что хотите делать. Если выражаться без красивых слов, получается…
Он слегка усмехнулся.
— Просто делаете это ради собственного удовлетворения.
Я хотел возразить — и не смог.
Хотелось сказать: «Нельзя так обесценивать старания Рин».
Но изо рта вышел только воздух.
Удовлетворение собственного желания.
Вмешательство не в своё дело.
По сути, близкие вещи.
Именно этим оправданием я пользовался сам.
«Я сделал это, потому что сам хотел. Значит, никто ничего мне не должен».
Удобный путь отступления, которым я столько раз пользовался, вдруг закрыли моими же словами.
— Ты считаешь: «Я обязан Рин. Я всё время получаю, поэтому должен вернуть долг». Верно?
— …Да.
— Тогда ты вообще не туда смотришь.
— Что?..
Он расслабленно откинулся к краю ванны, положил руки на бортик и посмотрел в потолок.
— Если человек делает что-то потому, что для него это естественно и он сам этого хочет, никакого счёта «дал — получил» не существует. Есть только благодарность того, кто принял помощь. А попытка измерять её долгами и выгодой — удобная отговорка. Поэтому…
Он глубоко вдохнул и вдруг посмотрел на меня очень серьёзно.
Резкая перемена заставила меня напрячься.
— Перестань прикрывать собственные чувства разговорами о долгах.
Слова попали точно в больное место.
Обычно мне захотелось бы немедленно сбежать и оборвать разговор.
Можно ведь, как раньше, изображать равнодушного и непонятливого.
Я сам решил жить именно так.
Но почему-то сейчас даже забыл о привычной защите и просто посмотрел ему в глаза.
Такие же ясные, как у Рин, будто видящие насквозь.
И при этом удивительно спокойные.
— …Можно… я кое-что расскажу?
— Конечно.
Он мягко кивнул.
Стоило подумать о том, что сейчас придётся сказать, как лицо вспыхнуло уже точно не от горячей воды.
Сердце колотилось так, будто собиралось вырваться наружу.
— Я думаю, что люди рано или поздно уходят.
Как бы ни были близки двое, меняются обстоятельства — меняются и люди.
Друг, с которым ты когда-то был неразлучен.
Любимый человек, с которым чувства были взаимны.
Ничто не вечно.
Даже семья.
Связь может оборваться удивительно легко.
«Пока смерть не разлучит нас».
Есть такие слова.
Но ведь они же означают, что конец всё равно существует.
Смерть — крайний пример, последняя точка, однако отношения заканчиваются и задолго до неё.
Причём постоянно.
Ссоры, недопонимание, новые встречи. Сердце тянется к кому-то другому — и человек отдаляется от того, что было прежде.
Ничего не поделаешь.
Чувства людям не подчиняются.
Они внезапно рождаются и так же внезапно исчезают.
Поэтому «быть вместе всегда», «клясться в вечности» — для меня немыслимо.
— Если заранее известно, что однажды всё потеряешь, проще вообще не связываться. Не замечать. Не думать. Тогда останешься на нуле. Потому что хуже всего не отсутствие чего-то, а момент, когда у тебя это было — и ты потерял.
— Понимаю.
— Я и сейчас так думаю. То, что въелось в меня с рождения, так просто не исчезает. И принять всё сразу я не могу.
Подавлять чувства я умел отлично.
Сдаться.
Отбросить.
Сделать вид, что ничего не видел.
Это было привычно.
Мне подходила роль тупого, ленивого, непривлекательного парня, который ничего не замечает.
Можно было просто плыть рядом с Рин по течению, пока она сама не устанет и не уйдёт.
Стать самым настоящим нахлебником, выжимать из её доброты всё возможное.
Ужасно.
Но легко.
Пусть бы в конце концов она сама отвернулась.
Если ничего нет, ничего не потеряешь.
Если чего-то не существует, оно не исчезнет.
Я считал это лучшим выходом.
Так хотя бы не придётся снова чувствовать одиночество.
Но…
— Теперь я хочу стать человеком, который сможет стоять рядом с Рин.
Наши отношения могут оборваться в любой момент.
Даже завтра.
Даже если, выйдя из этой ванной, я больше её не увижу.
Когда-нибудь всё закончится — я это понимаю.
И всё равно хочу быть рядом как можно дольше.
Пусть даже совсем немного.
Даже если потом будет больно, я хочу провести это время вместе с ней.
Но нынешний я не имею права просто устроиться у неё под боком.
— Сейчас рядом с ней я всего лишь тусклый, слабый огонёк. Максимум могу стать её тенью. Самой мерзкой тенью, которая будет таскаться следом всю жизнь.
Прилипнуть к ней прихлебателем.
Цепляться, как паразит, и понемногу разрушать.
Стать содержанцем, который только получает и ничего не даёт.
Это я вполне способен сделать.
— Проще всего пожалеть себя, довольствоваться настоящим, брать всё, что дают, и зависеть от этого.
Как домашнее животное, которому регулярно насыпают корм.
Можно просто наслаждаться удобством и ни о чём не думать.
Так жить действительно легче.
Но…
— Мне так нельзя. Если я и дальше буду только душить свои чувства и зависеть от неё… с таким собой даже стоять рядом с ней будет больно.
— Почему ты считаешь, что нельзя?
— Потому что я…
Я прикусил губу и глубоко вдохнул.
Отец Рин ничего не торопил. Просто ждал.
Я посмотрел прямо на него.
— Потому что больше не могу скрывать, что люблю Рин.
Чувство, которому я когда-то запретил даже появляться.
Я боялся стать похожим на родителей и потому решил, что никогда не позволю себе ничего подобного.
Хотел соврать самому себе.
Не признавать.
Выбросить.
Но теперь оно неслось внутри, как вода по стремнине, и остановить его было невозможно.
Да.
Оно уже действительно начало течь во мне.