Полмесяца пролетели как один день — только на то, чтобы привыкнуть к незнакомому подземному миру, и уходили все силы. Служить Персефоне оказалось на удивление нетрудно. Её дни были на редкость размеренными, а Минте поручали лишь мелкие, незначительные дела.
Подземный мир — это место странных красок. Разница в насыщенности между ночью и днём так мала, что стоит на миг отвлечься — и приходится прилагать усилия, чтобы понять, сколько прошло времени. Но Персефона, словно сохраняя земные привычки, с наступлением сероватого рассвета сразу покидала покои. Это могла быть спальня, которую она делила с Аидом, а иногда — её собственные личные комнаты.
Где бы это ни было, Минте нужно было лишь убрать спальню после пробуждения Персефоны, приготовить одежду, украшения, и воду для умывания. И всё. В остальное время она следовала за Персефоной тенью, ступая за ней по пятам.
Хотя в первый день Персефона была приветлива, теперь она почти не обращала на Минту внимания — и это было даже больше, чем просто безразличие: казалось, она вообще не замечает её существования. За целый месяц Персефона ни разу не назвала Минту по имени. Зато у Минты появилась возможность наблюдать за ней чуть более свободно.
Днём Персефона в основном надзирала за судом над мёртвыми или «сглаживала» острые углы душ грешников, охваченных тревогой. Изредка, когда в подземный мир наведывались боги, она устраивала для них пиры и общалась с ними.
Когда не было особых дел, Персефона сидела за ткацким станком, разматывая нити шелкопрядов, или выходила на прогулку. И тогда Минта порой чувствовала, как по спине пробегает холодок. Если попытаться описать это ощущение, оно походило на чувство путника, окружённого туманом, в котором неизвестно что таится.
За исключением прогулок, Персефона почти всё время оставалась в золотом дворце, и Минта лишь однажды сопровождала её за его пределы. Целью Персефоны был Ахерон — первая река, разделяющая подземный мир и землю.
Там был не бог Ахерон, а его подобие, заменяющий его перевозчик Харон. Старик неопределённого возраста, с давних пор считавшийся старожилом подземного мира. Они мимолётно встречались, когда Минта спускалась с Танатосом, но она всё ещё чувствовала страх при встрече с ним. Эти морщины, эти губы, будто не способные улыбаться, этот тигриный взгляд.
Как ни странно, и с Персефоной у него отношения не ладились: даже кроткая, полная достоинства Персефона именно с ним без стеснения обменивалась колкими насмешками и препиралась. В золотом дворце она так не делала. Словно у неё было два лица.
Были и ещё пара случаев, от которых по спине пробегал холодок.
Даже Минта замечала: в те дни, когда мёртвые слуги — молчаливые и туповатые — по какой-то причине прогневали Персефону, на следующий день исчезали, будто туман, и их место занимали другие. Поначалу Минта решила, что это совпадение, но за полмесяца такое повторилось дважды — и зародилось подозрение. Куда они девались?
А ещё Адонис...
На самом деле самым важным для Минты был тот человеческий юноша по имени Адонис.
Полмесяца она служила Персефоне в золотом дворце, но ни разу не видела юношу своими глазами. Человек, в которого влюбилась сама Афродита, — настолько прекрасный, что Персефона вступила из-за него в конфликт с богиней. Персефона почти всегда игнорировала Минту, будто пустое место, но всегда звала её с собой, отправляясь в западный дворец к Адонису. Их встречи почти всегда проходили наедине и случались раз в несколько дней.
Неужели она изменяет?..
Но кое-что было странно. Персефона явно благоволила к человеческому юноше по имени Адонис — и в то же время была нежна и ласкова с Аидом. Более того, рядом с Аидом Персефона выглядела как прекрасная богиня, охваченная всепоглощающей любовью. Она сосредотачивалась на нём, внимала его словам, шептала ему.
Словно человек по имени Адонис и правда был ничем, словно она стирала само его существование, Персефона растапливала Аида, а Аид, скрывая лёгкое недовольство, обнимал её. Даже в глазах Минты это выглядело подозрительно. Аид выносил это с глубочайшим терпением. Минта знала наверняка. Это не было иллюзией.
И потому однажды, чуть более чем через полмесяца, Минта решилась воспользоваться тем, что Персефона стала держаться с ней свободнее. Это случилось сразу после того, как Персефона, из-за прибытия Гермеса, заменила Аида и завершила суд над мёртвыми.
— Адонис?
Минта, перебиравшая стопку новых, аккуратно сложенных тканей, скрывая нетерпение, спросила:
— Я слышала, он так красив... это правда, что он настолько прекрасен, что сама госпожа Афродита обратила на него внимание?
Персефона как раз переодевалась в домашнее платье и убирала волосы. Собрав густые волосы в пучок и сняв украшения, она остановилась и сказала:
— Интерес Афродиты был велик.
— Не могу представить. Что он здесь в основном делает? Он ведь не слуга, как я?
Минта нарочно болтала без умолку, и Персефона тихо усмехнулась, покосившись на неё.
— Ты когда-нибудь встречала Афродиту?
— ...Нет. Только несколько раз слышала слухи, что госпожа Афродита соизволила явиться сюда...
— Она захватила божественный престол мороком, что хуже смерти.
— Простите...?
— Красотой. А ведь родилась из самой низкой части трусливого древнего бога¹.
Заметив, как потемнел взгляд Персефоны, Минта поняла, что допустила ошибку. Она знала, что отношения между Афродитой и Персефоной не ладятся, и подбирала слова — но одного имени хватило, чтобы враждебность Персефоны стала очевидной.
— Конечно, у неё нет дара, как у моего любимца, что играет сердцами богов, и всё, что у неё есть, — это прекрасная оболочка. Но она тоже бессмертна и неувядаема, так что будет вечной. Такие дети, как ты, стоит только прозвучать имени этой Афродиты, склоняют головы, как спелые колосья, — так что лести у неё всегда в избытке. Даже если всё, что она умеет, — это морочить голову мужчинам... Что ж, пожалуй, это тоже умение.
— Простите.
Минта поджала губы. Единственное, чему она научилась, служа Персефоне, — это умение чувствовать. Получить ответ об Адонисе, похоже, было невозможно, и она мысленно отказалась от этой затеи. Теперь её беспокоило только одно: как бы успокоить Персефону. Но вскоре Персефона сама разжала твёрдо сжатые губы и улыбнулась.
Именно тогда появился Аид, бесшумно войдя в комнату. И Минта, и Персефона прервали беседу и обернулись ко входу в спальню. Просветлевшая Персефона, будто и не было того холодного взгляда, расцвела в улыбке и подошла к нему. Вопрос об Адонисе на мгновение всколыхнул их отношения, но лишь на мгновение. Они жили обычной жизнью.
— Аид.
Залившаяся румянцем Минта почтительно склонила голову, ожидая, пока Аид пройдёт.
Он шёл, распустив длинные чёрные волосы, в оливковом гиматии под тонким коричневым плащом, и его плечи, очерченные мягкими складками ткани, были такими широкими, что хотелось к ним прижаться. Мысль была глупой, но Минта позавидовала даже этой ткани. Тому, что она касается кожи Аида.
— Хорошо провёл время с Гермесом?
— Было бы отлично, будь это так.
Аид тихо засмеялся и, сняв плащ, перекинул его через каменный стол.
Сегодня утром Аид покинул своё место во время суда над мёртвыми, когда явился Гермес. И Персефона заняла его место. Она непринуждённо спросила:
— Что-то случилось на Олимпе?
Аид хотел что-то ответить, но заметил Минту и повернул голову в её сторону. Минта отчётливо почувствовала его взгляд. В его пепельных глазах, где сквозила сдержанная дикость, читалось только глубокое тепло. Если бы Персефона не обернулась к ней, Минта стояла бы, потеряв голову, ещё долго. Встретившись взглядом с Персефоной, она поспешно опустила глаза и поклонилась.
— Приветствую владыку мёртвых.
— Да, — Аид негромко ответил и вскоре отвёл от неё взгляд.
— Кстати... говорят, ты завершила суд над Аурелисом. В Тартар?
— ...Ты поступил бы так же. Как этот человек мог претендовать на Элизий? Обесчестил собственную жену, приставал к другим женщинам и в конце концов закопал в землю собственного сына. Невежда, не знающий раскаяния. К тому же упрямый — не желает признавать поражения. Я вызвала его сына и посадила их лицом к лицу — и он не смог вымолвить ни слова.
Тон Персефоны был на редкость холоден.
— Но не слишком ли это?
— Какое бы ни было наказание, если оно заставляет раскаяться, разве есть разница...?
По дороге обратно Аид слышал от Миноса недовольство приговором Персефоны — её крайней суровостью — и собирался обсудить это с ней, но передумал. Отменять уже вынесенное решение было нельзя, а спорить об этом — слишком утомительно. Это было не впервые. Как и несколько раз прежде, он лишь делал лёгкое, строгое замечание по поводу чрезмерно радикальных решений, переходящих границы.
— Но Тартар предназначен для тяжких преступников, так что в следующий раз лучше проявить к людям немного снисходительности.
— Хорошо.
Этот ответ она повторяла тоже уже несколько раз.
Персефона, естественно обнявшая его, поцеловала Аида в подбородок и сменила тему.
— Что случилось у Гермеса?
— Он пришёл предупредить, чтобы мы готовились — скоро работы прибавится... Ничего особенного.
— Что-то случится на земле?
— Говорят, семя раздора, посеянное Эридой², дало всходы... Феб изрёк бесполезное будущее — так что избежать не выйдет.
— Что ещё вытворила Эрида? Она слишком игрива...
Персефона, не договорив, отстранилась от него и прищурилась.
— ...Золотое яблоко?
Аид лишь слегка кивнул в ответ.
Золотое яблоко в последние годы олицетворяло конфликт между Герой, Афиной и Афродитой.
Кто из богинь прекраснее?
Суть была в борьбе за первенство, которую гордые богини затеяли, чтобы возвысить свой авторитет через ценность красоты. Итог, устраивающий всех, был невозможен, и Зевс, чуткий к таким вещам, чтобы избежать ненависти богинь, поручил решение одному человеку. И вот теперь исход был решён. Феб сказал: яблоко Гесперид³ окрасит землю кровью — это положит начало войне. Великой и долгой войне людей, какой ещё не бывало.
На самом деле земные дела и подземный мир не так уж сильно влияли друг на друга, но война — крупный конфликт — была исключением. Когда начиналась война, смута охватывала не только землю. Подземный мир, принимающий мёртвых, тоже приходил в хаос.
— Кто?
— ...
— Кто стал победителем?
Аид ответил неохотно:
— Такие, как Сизиф, ради богатства выставляли на торг даже собственных жён, но нашёлся человек, что ради мимолётной, обречённой увянуть красоты отказался от всего — от сиюминутной выгоды.
Досада на результат была искренней. И то, что Гермес, не заходя туда, где была Персефона, шепнул только ему, — тоже, наверное, потому, что этот умный ребёнок предвидел её реакцию. Персефона произнесла имя с недоверием:
— Афродита?
— Исход был очевиден.
— Ослеплённый женщиной, он выбрал самое жалкое. Что за человек? И это очевидно?
— Разве её суть и основа — не красота? Если бы её не выбрали, Афродита потеряла бы больше, чем Гера или Афина.
В глазах Персефоны на мгновение вспыхнула жажда убийства. Всего на миг — но Аид отчётливо её увидел.
Даже для него это было неприятно. То, что чувства Персефоны к Афродите обострились, тоже казалось ему следствием спора из-за Адониса. Вероятно, так и было.
Аид повернул голову и посмотрел на нимфу, стоявшую чуть поодаль. Минта, затаив дыхание, наблюдала, и, встретившись с ним взглядом, залилась краской и опустила голову. Молча притянув Персефону за плечо, Аид успокаивающе поцеловал её в лоб. Грудь переполнялась.
Персефона несколько раз сделала движение, будто пытаясь оттолкнуть его, но вскоре покорно прильнула к нему.
Подождав, пока дыхание Персефоны успокоится, Аид как бы между прочим спросил:
— Эта девочка хорошо тебе служит?
Минта вздрогнула и посмотрела на Аида.
— Ты пытаешься сменить тему?
— Если девочка, что я послал тебе, плохо справляется, это будет бессмысленно.
Губы Минты слегка сжались. Слова Аида впились в уши.
Персефона, прижавшись щекой к его груди, пробормотала чуть смягчившимся голосом:
— Это же твой подарок мне. Какая разница, хорошо или плохо?
— Хорошо ли ты справляешься?
На этот раз вопрос был обращён к Минте. Осознав это с опозданием, она быстро ответила:
— Я... я стараюсь служить всем сердцем.
— Если в служении твоей госпоже есть неудобства или нужды — говори. Земля и это место сильно отличаются, так что трудностей будет немало.
— Госпожа Персефона заботится обо всём, какие могут быть неудобства? Пусть здесь непривычно, но я живу так хорошо, что даже не замечаю этого.
— Тогда хорошо.
— Аид.
Повернув его лицо к себе, Персефона приподнялась на цыпочки и, коснувшись губами его подбородка, что-то прошептала. Аид, опустив на неё холодный взгляд, большим пальцем провёл по её лбу, погладил шею и подбородок, а затем подхватил Персефону на руки и направился к кровати. Словно вес богини, что была чуть меньше Минты, ничего не значил. Даже походка не сбилась.
Было ли это соблазном? Как она соблазнила Аида? Всё внимание Минты обратилось к ним.
Занавес из сверкающих бусин зашелестел.
Персефона, полулежавшая на кровати, медленно приподняла гиматий. Обнажилось белоснежное бедро. Аид снял с неё сандалии с ремешками и, мягко поглаживая её ступню, щиколотку, а затем икру, прижался губами к внутренней стороне бедра. И вдруг, будто осознав что-то, медленно покосился в сторону Минты.
Тёмные, глубокие серые глаза.
Звяк. Бусины стукнулись друг о друга.
Персефона, словно не позволяя его взгляду оторваться от себя ни на миг, кончиками пальцев царапнула его по щеке и повернула к себе. Скользнувший оливковый гиматий упал к ногам. Обнажённая спина Аида с бугристыми мышцами медленно поднялась и опустилась, и наконец он накрыл собой Персефону.
Персефона, зажатая между мягкой кроватью и объятиями Аида, беспомощно ёрзала белыми бёдрами, запрокинув голову. Минта, стоявшая как заворожённая, встретилась с ней взглядом и поспешно выскользнула из покоев. Сердце колотилось. Внутри разливался жар.
Прислонившись спиной к стене, чтобы остыть, Минта представляла, что происходит внутри. А потом не выдержала и тихонько приникла глазом к щели в двери.
─── ⸙∙✧∙☾∙✧∙⸙ ───
Всё было смутным, но отчётливым. За шелестящим занавесом из бусин почитаемый бог и служащая ему госпожа сплелись воедино. Всхлипы, похожие на звуки природы, таяли в груди. Персефона, обнажившая стройную талию и пышные ягодицы, сидела на животе Аида.
Минта осторожно подглядывала.
Персефона, отбрасывая ниспадающие каштановые волосы, гибко изгибалась, округляя поясницу, — плавно, как вода. Медленные, упругие движения. И по её позвоночнику скользили крупные, твёрдые руки Аида, движение за движением... Время, где смешивались тихий шёпот и стоны, вырывавшиеся из глубины.
Каждый раз, когда тело Персефоны поднималось и опускалось над Аидом, каждый раз, когда вырывался стон, Минта могла представить, как огромная плоть Аида входит в лого Персефоны.
Аид опрокинул Персефону на спину и навис над ней. Сплетённые ноги качнулись и перевернулись — они поменялись местами. Рука ухватила за плечо, рука обвила талию. Звук трущихся тел ускорялся, замедлялся и снова тонул в стонах.
Выступил холодный пот. Минта, будто заворожённая, вошла во внутренние покои и, чувствуя дрожь, оперлась о колонну.
Персефона притянула Аида за подбородок и жадно поцеловала. Языки скользили туда и обратно, исследуя друг друга, размыкаясь и снова настойчиво догоняя. Щёки, которые он мял и целовал с показной нежностью, покраснели. Чем глубже становился поцелуй, тем отчётливее проступали изгибы мускулистой спины Аида, и звук ударов бёдер становился громче.
Это выглядело ненасытно — словно они звери. Когда Аид притянул Персефону за волосы и прижался губами, казалось, он вот-вот вцепится в неё зубами. Происходящее было скорее насилием, чем соитием.
Когда Аид сжал и встряхнул её грудь, крики Персефоны стали почти исступлёнными.
Минту пробрала дрожь, от позвоночника к конечностям.
Рука Персефоны вцепилась в занавес. Тонкая нить, едва державшаяся, порвалась, и бусины с грохотом рассыпались. Сотни бусин оглушительно зазвенел по полу. Как дождь, барабанящий по подносу.
Странно, но Минта не боялась, что её заметят. Может, потому что с самого начала она была никем?
Несколько шагов вперёд, несколько в сторону — и их фигуры стало лучше видно. Огромная плоть Аида скользнула в неё и без промедления вышла. Между ног Персефоны капала мутноватая жидкость, и звериная шкура под ними была влажной.
Толчки Аида замедлились.
Минта провела рукой по груди и сглотнула.
Согнувшись, Аид сосал её сосок, играл с ним языком — и засмеялся. Смех прозвучал горько. Грудь Персефоны, катавшаяся на кончике его языка, будто принадлежала ему, — от одной мысли перехватывало дыхание. Казалось, дыхание прерывается в горле.
Они что-то шептали. За звуком трущихся тел не было слышно.
Он кусал, сосал её грудь, облизывал подбородок — и не переставал входить в неё, а потом выпрямился. И сильно ударил Персефону по щеке. Шлёп. От пощёчины, от которой мотнулась голова, Персефона застонала от боли и задрожала.
Ошеломлённая Минта схватилась за щёку, будто ударили её. Аид, яростно вбиваясь бёдрами, схватил её за подбородок, а потом, сжав её волосы, притянул для поцелуя — и снова ударил, по другой щеке. Персефона повернула голову так, что шея хрустнула. И всё это время Аид входил в неё, и растрёпанные волосы качались над покрасневшей щекой.
Запыхавшееся дыхание Персефоны кружило у уха Минты. Тяжёлое дыхание становилось похожим на всхлипы. Аид был безжалостен, и Персефона, чьи щёки алели от следов его безжалостных ударов, ещё сильнее торопила его.
— М-м, ещё, ах-х, Аид...
Аид поднял её и усадил на свои бёдра. Персефона обняла его за шею и прижалась. Два тела, обнявшись, двигались как одно. Минта, замерев, смотрела, как Персефона скачет вверх-вниз, уткнувшись лицом в ключицу Аида. Стук сердца усилился. Персефона медленно подняла голову.
Минта встретилась взглядом с тем лицом, охваченным экстазом.
Это было её собственное лицо.
Ощущение падения, от которого перехватывало дыхание, обвило позвоночник. Распахнув глаза, Минта с трудом выдохнула. Ха-а, ха-а. Огляделась. Мир был тёмным. Свет причудливо оплывших свечей и пепельный лунный свет, лившийся через пустое окно, мрачно окружали её.
Это был сон.
...Ах.
Минта откинула одеяло и села. Низ живота тянуло. Напряжённые зрачки постепенно расслабились. То, что она днём подсмотрела за соитием Персефоны и Аида, вызвало этот сон. Насильственные, принуждающие действия Аида, которых она и представить не могла, и Персефона, что не сопротивлялась угнетению ни разу и покорно принимала его, — всё это стояло перед глазами.
Это стало для неё потрясением. К этому потрясению добавилось видение из сна — и стало трудно понять, где заканчивается память и начинается сон. Щека всё ещё горела, между ног всё ещё было влажно, и дыхание всё ещё перехватывало. Словно она сама стала Персефоной.
Минта крепко закусила губу.
Господин Аид...
Вспомнились все мгновения, когда она встречалась с ним взглядом, и тот день, когда впервые его увидела. Поднявшись и немного пошатываясь, Минта выглянула с террасы.
— Если девочка, что я послал тебе, плохо справляется, это будет бессмысленно.
Нужно справляться хорошо. Ещё лучше. Её охватило нетерпение.
Это был день, когда явилась богиня перекрёстков, завораживающая ночь. Было слышно, как сова с хриплым горлом рыдает во весь голос.
¹ согласно Геосиду, Афродита родилась из морской пены, вызванной упавшими в море гениталиями Урана, которого оскопил его сын Кронос.
² Эрида — богиня раздора, дочь Никты и Эреба, спутница бога войны Ареса. Эрида подбросила золотое яблоко, на котором было написано «прекраснейшей» на пир, в итоге юноша по имени Парис присудил его Афродите. Та помогла юноше похитить Елену Троянскую, что положило начало Троянской войне.
³ Геспериды — нимфы, ухаживающие за садом Геры, в котором растут золотые яблоки.