Контент удален!

Река Аракава, берущая своё грозное начало у безжизненных, продуваемых ветрами склонов горы Кобусигатаке, мрачной, тяжёлой лентой прорезает теснины впадины Титибу, стремясь к сердцу префектуры Сайтама. Но на самом пороге столицы этот бурный поток словно раскалывается надвое, разделяясь на основное русло и тёмные, зажатые в гранит берега реки Сумиды, чтобы в конце своего пути излить тонны мутной воды в бездну Токийского залива.

Почти семнадцать миллионов лет назад, когда вся северо-западная часть нынешней Сайтамы была скрыта под толщей доисторического океана, здесь веками откладывались и прессовались мощные океанические пласты. Спустя эпохи, когда вода отступила, яростные течения Аракавы веками вгрызались в эту податливую плоть земли, вымывая мягкие породы и формируя глубокую котловину Титибу. И прямо там, на самом южном рубеже этой впадины, где обнажился глухой, невероятно прочный тектонический щит, люди долгих двадцать восемь лет возводили исполинское сооружение — плотину Ураяма, которая наглухо запечатала глубокое V-образное ущелье, словно навек похоронив под толщей воды древние тайны этих мест высотой в сто пятьдесят шесть метров и растянувшаяся по гребню на триста семьдесят два метра.

Эта исполинская бетонная стена заперла в своём чреве колоссальную, давящую массу в пятьдесят восемь миллионов кубических метров воды. Искусственное море, нависающее над столичным регионом, служило ключевым водным артерийным узлом для трети всего населения страны и одновременно сдерживало ярость разрушительных наводнений, готовых в любой момент хлынуть на низины.

Жалкий горный ручей Ураяма, приток великой Аракавы, оказался намертво перекрыт и запружен этой плотиной. Образовавшееся в теснинах бездонное водохранилище люди поэтично окрестили озером Титибу Сакура-ко — в честь дикой вишни, которая весной безумно и пышно расцветает по его крутым, обрывистым берегам.

Арендованная малолитражка Кэйко, петляя по серым нитям скоростных трасс Иокогама-Йокосука, Син-Сёнан и Кэн-о, наконец-то сошла на обычную провинциальную дорогу в районе развязки Ирума. Машина мчалась по двести девяносто девятому шоссе, пробиваясь сквозь лесную глушь к озеру Титибу Сакура-ко, и до самого центра горного городка оставались считаные километры.

Стоило Кэйко резко заложить руль влево, уходя на сто сороковой маршрут, как тишину салона взорвала громкая, требовательная трель смартфона. Женщина рефлекторно метнула взгляд на цифровые часы, горевшие на приборной панели.

«…Ровно шестнадцать ноль-ноль.»

По этому идеальному хронометражу она сразу, без секундного сомнения поняла, кто именно висит на проводе.

Кэйко плавно крутанула руль, уводя машину с трассы на парковку придорожной аптеки, чья кричащая неоновая вывеска словно притянула её к себе в этот дорожный тупик.

Затормозив у обочины, она взглянула на светящийся экран. На дисплее горело именно то имя, о котором она подумала.

Кэйко скользнула пальцем по сенсору и прижала трубку к уху. В ту же секунду из динамика хлынул до боли знакомый, но пропитанный какой-то неестественной, липкой тревогой голос:

— Дорогая, ты где вообще? Где ты сейчас находишься?

Её мать, Ясуко, на протяжении последних трёх дней звонила ей строго в это время — около четырёх часов дня, словно по какому-то невидимому расписанию.

И каждый раз их разговор открывался этим настойчивым, почти паническим допросом о её местонахождении.

— В Сайтаме. В районе Титибу, — сухо и максимально безэмоционально отрезала Кэйко, не желая вдаваться в подробности.

— В Титибу? И какая нелегкая тебя туда понесла?

— Нужно проверить пару рабочих моментов. Кое-что разузнать.

— Помнишь, мы ведь ездили туда, когда ты была совсем крошкой? — голос матери на том конце провода вдруг подернулся дымкой воспоминаний. — Мы поднимались к затерянному в тумане святилищу Мицуминэ, ходили на ночной фестиваль Титибу-ёмацури[1]… А ещё в парке Минояма в это время смотрели как красиво осыпается сакура…

Кэйко прекрасно понимала: если сейчас позволить матери погрузиться в эти меланхоличные мемуары, разговор затянется на долгие часы. Ей нужно было жёстко перерубить этот поток слов. Она бесцеремонно перевела тему на собственную дочь:

— Саки уже вернулась из школы? Группа продленного дня закончилась?

— В том-то и дело, что нет, — голос Ясуко снова стал встревоженным. — Она даже не пошла на продленку. Прибежала домой сама не своя. Говорит, её всю трясет, и, кажется, у неё поднялся сильный жар.

«Только этого мне не хватало. Пожалуйста, пощади», — мысленно взмолилась Кэйко.

Тяжёлый, горький вздох сорвался с её губ, но у неё не было причин опасаться, что мать услышит это проявление слабости. В последнее время глухота Ясуко прогрессировала с пугающей скоростью.

— Какой жар? Сколько на градуснике? — Кэйко задала вопрос с замиранием сердца, внутренне уже готовясь к худшему — к тому, что придётся бросить расследование, мчаться в Токио и запираться с ребёнком на многодневный больничный.

— Тридцать семь и шесть.

Всего на один градус выше нормы. Обычная лёгкая простуда, ничего критического. Сердце Кэйко медленно вернулось в нормальный ритм.

— Мам, послушай меня внимательно, — заговорила она, стараясь придать голосу максимум убедительности. — У меня к тебе огромная просьба. Пожалуйста, останься с ней ещё на какое-то время, посиди с внучкой, пока я не вернусь. Хорошо?

В периоды, когда детективные заказы шли один за другим и Кэйко буквально разрывалась на части, её единственным спасением была мать. Она срывала Ясуко из родительского дома в Хирацуке, где та делила просторный загородный коттедж с семьей старшего сына, и заставляла её работать бесплатной няней.

Мать приехала в Токио всего три дня назад. И уже завтра, на пятый день своей столичной командировки, она планировала сорваться обратно в Канагаву — там у неё намечались занятия в местной студии живописи, которые старая женщина ни в коем случае не желала пропускать. Но теперь, когда внучка слегла с лихорадкой, её планы пошли прахом. В голосе Ясуко уже сквозило унылое, покорное смирение с неизбежным.

И всё же Кэйко понимала: если сейчас не проявить чуткость и не улестить её как следует, мать может окончательно встать в позу и устроить глухой бойкот.

Для Ясуко, привыкшей к вольному, раскидистому загородному дому в предместьях Хирацуки, тесная, душная конура двухкомнатной квартиры в Итабаси была настоящим склепом. Кэйко стоически, не перебивая, выслушала всю лавину её привычных, монотонных жалоб на то, как в Токио «нечем дышать», и лишь когда поток красноречия иссяк, тихо и кротко повторила: «Мамочка, пожалуйста. Мне больше некому помочь».

— Ох, ну что с тобой поделаешь… Вечно у тебя всё кувырком, — наконец выдохнула трубка.

В этот согласный ответ был вложен такой демонстративный, тяжёлый вздох, что Кэйко почти физически ощутила его через мембрану динамика.

Она быстро набросала матери инструкции, назвала примерный час своего возвращения, дала пару ценных указаний по поводу того, чем покормить ребёнка на ужин, и прервала вызов. Одновременно с этим её рука повернула ключ в замке зажигания, и ровный гул арендованного мотора мгновенно смолк. В салоне воцарилась глухая, давящая тишина.

Растить ребёнка в одиночку, без мужского плеча — адский, изнуряющий труд.

И то, что Кэйко до сих пор умудрялась балансировать на краю этой бездны и не сойти с ума, было исключительно заслугой её матери. Какое же это было благо — то, что Ясуко жила в Хирацуке, откуда до Токио можно было добраться за пару часов, и эта близость родительского дома позволяла матери срываться к ней по первому её свистку.

Пока Кэйко была связана узами официального брака, Ясуко практически никогда не переступала порог их дома, чтобы помочь с ребёнком.

Её бывший супруг Норихико органически не переваривал тёщу. Стоило им втроём оказаться в замкнутом пространстве их тесного жилища, как их взаимное, глухое раздражение вступало в какую-то жуткую химическую реакцию, многократно усиливая друг друга. Фрустрация росла по экспоненте, и Кэйко, оказавшаяся зажатой между двух огней, регулярно ловила себя на том, что точка кипения её собственных нервов пройдена. Скандалы вспыхивали из ничего.

Теперь же, оставшись без мужа, Кэйко всё чаще ловила себя на циничной мысли: растить дочь вдвоем с матерью, без этого вечно недовольного мужчины под боком, было несоизмеримо легче и комфортнее. Это была сущая выгода.

Когда три года назад их брак окончательно развалился, для внешнего мира, для судей и кумушек на лавках Кэйко разыграла классическую партию раскаявшейся грешницы. Она безропотно приняла на себя клеймо изменщицы и сделала вид, будто покорно принимает суровое наказание от оскорбленного супруга. Но изнанка их развода была совершенно иной.

Годы работы в частном сыске научили её одной циничной, железобетонной истине: даже если поводом для развода служит женская измена, в конечном итоге в дураках и одиночестве почти всегда остаётся именно мужчина. Женщина просто выбрасывает его за ненадобностью. Влюблённый муж может изменять жене направо и налево, оставаясь в семье, но если на сторону идёт жена — это значит, что её чувства мертвы, а брак превратился в труп.

В случае Кэйко всё было именно так. В какой-то момент она отчётливо осознала, что совместное проживание с Норихико не приносит ей ни малейшей выгоды — ни эмоциональной, ни практической. Её измена стала лишь удобным, филигранным юридическим предлогом, чтобы наконец-то избавиться от этого бесполезного, тянущего её на дно балласта.

Пока этот человек числился в её жизни «добытчиком» и приносил домой хоть какую-то приличную зарплату, в их совместном существовании ещё оставался хоть какой-то призрачный, сугубо утилитарный смысл, оправдывающий это взаимное мучение.

Но как только финансовый поток иссяк не выдержав позора и грызни, связанных с её внебрачной связью, Норихико швырнул на стол заявление об увольнении, покинул кресло в престижной корпорации и не придумал ничего лучше, кроме как обвинить в их семейном крахе «этот проклятый, порочный мегаполис». Финальным аккордом его безумия стало предложение собрать вещи, уехать в его глухую родную провинцию в префектуре Гумма и вместе ковыряться в земле, поднимая запущенный семейный бизнес его родителей. В ту секунду, когда он это произнёс, у Кэйко буквально кровь отлила от лица.

Она помнила, как стояла, прижавшись спиной к холодной стене, чтобы не упасть, и судорожно пыталась выровнять сбившийся ритм дыхания, просто мотая головой из стороны в сторону. Муж, заметив её тихий ужас, тут же засуетился и попытался смягчить условия капитуляции: «Да ладно тебе, Кэйко! Тебе даже вникать во все эти дела не придётся. Просто сиди дома и занимайся ребёнком. Мне больше ничего не нужно».

Но даже освобожденная от каторги на семейных плантациях, эта перспектива выглядела в её глазах как настоящий, пожизненный приговор. Каторга.

Один только мысленный образ того, как она изо дня в день ухаживает за дряхлеющим, впадающим в маразм свёкром, работает громоотводом для вечно ворчащей, брызжущей ядом свекрови и всё своё время без остатка тратит на вождение дочки в захолустный деревенский детский сад, заставлял её содрогаться от леденящего ужаса. Внутренний стержень Кэйко буквально сжимался в ледяной комок.

У неё не оставалось выбора. Она просто оттолкнула Норихико от себя, отрезав холодное: «Если тебе так хочется — собирай чемоданы и вали туда в гордом одиночестве».

После того как судья поставил финальную печать в их деле о разводе, бывший муж действительно уехал обратно в Гумму и вроде бы унаследовал те самые родительские угодья. Кэйко понятия не имела, как сейчас складывается его жизнь в провинции. И, честно говоря, знать об этом она не желала.

Да, тащить на себе ребёнка, в одиночку впахивая на износ в Токио, было чертовски тяжело. Но это было её осознанным выбором. Горбатиться от зари до зари, не видя белого света ради того, чтобы просто обслуживать чужих стариков и раствориться в монотонном быту, — такая жизнь была для Кэйко страшнее смерти. Таков был её внутренний манифест.

С тех пор как они остались вдвоём, визиты её матери из Хирацуки в Токио участились и именно эта смерть её отца Кэйко, как бы дико и кощунственно это ни звучало, подарила Кэйко ту самую относительную свободу, позволившую ей перевести дух и хоть как-то наладить быт.

В августе прошлого года, в один из тех жутких, удушливых дней, когда Токио плавился от экстремального, аномального зноя, её отец работал на своём небольшом приусадебном участке на окраине Хирацуки. Он выращивал там овощи — это было его единственной отдушиной на пенсии. Прямо посреди грядок его и настиг жестокий тепловой удар. Мужчина рухнул на землю и больше уже не поднялся, пополнив списки тех, кому не суждено было вернуться домой.

Ближе к вечеру того рокового дня Кэйко как раз собиралась взять маленькую Саки и поехать к родителям в гости. Когда она позвонила отцу и сообщила точное время прибытия поезда — около четырёх дня, старик буквально расцвёл. Он тут же вызвался лично приехать на вокзал на машине, без умолку повторяя, как сильно он ждёт минуты, когда сможет наконец прижать к груди свою любимую внучку.

Двое других его внуков, дети старшего сына, с которыми он делил один дом, давно выросли. Став колючими подростками, они целыми днями пропадали на спортивных секциях и в подготовительных школах, практически не обращая внимания на деда. Вся нерастраченная ласка и любовь старика в итоге сконцентрировались на маленькой Саки.

Каждый раз, когда они должны были приехать, отец бросал все дела на своём огородике, находившемся в паре километров от дома, задолго до назначенного часа, а также примчался бы домой минимум за час до встречи, чтобы успеть тщательно подготовиться к приему дорогих гостей.

Обычно, стоило ему с порога потянуться к Саки своими покрытыми чернозёмом руками, как мать тут же принималась ворчать: «Да отмыл бы руки сначала, старый хрыч, ребёнка испачкаешь!» Отец лишь добродушно ворчал в ответ и послушно шёл в душевую, чтобы смыть с себя въедливую грязь и липкий запах пота.

Но в тот проклятый день стрелки часов перешагнули за три, а дома он так и не появился.

Внутри у Ясуко постепенно заворочалось нехорошее, гнетущее предчувствие. Сердце сжалось в тисках нарастающей паники. Она металась по дому, не зная, что делать — бежать искать его на грядки было страшно, ведь они могли просто разминуться в дороге и прямо посреди этого липкого, парализующего ужаса, когда мать металась по комнатам, не находя себе места, мёртвую тишину дома разорвал звонок. Звонил мужчина, чей участок граничил с их огородом.

Ясуко впоследствии призналась Кэйко, что ей даже не нужно было снимать трубку и прижимать её к уху, чтобы узнать страшную новость. Она поняла, что её муж мёртв, в ту самую секунду, когда телефон просто зазвонил.

Потому что из этой безмолвной, вибрирующей пластиком трубки её рецепторы явственно уловили тяжёлый, ни на что не похожий удушливый смрад… Запах, который она никогда в жизни не встречала прежде. Спустя время, когда первый шок улёгся, мать с упрямством безумной продолжала твердить Кэйко: это был чистый, подлинный запах смерти.

Сосед наткнулся на тело отца случайно. Старик лежал ничком прямо посреди густых, буйно разросшихся кустов ярко-красных, сочащихся спелостью томатов. К моменту обнаружения сердце мужчины не билось уже больше часа. Прибывшие медики лишь развели руками — реанимация была бессильна. Кэйко и Саки, примчавшиеся с вокзала на первом попавшемся такси, застали отца ещё тёплым.

Маленькая Саки, не обращая внимания на грязь и землю, покрывавшую его одежду, с плачем прильнула к бездыханной груди дедушки. Её беззвучные слёзы, капавшие на его остывающее тело, стали для старика лучшим, самым чистым прощальным даром в его земной жизни.

После похорон, избавившись от необходимости ежедневно обхаживать мужа и вести хозяйство, Ясуко неожиданно для всех расправила крылья. Её мир больше не ограничивался стенами дома. Она стала легкой на подъём, начала постоянно курсировать между Хирацукой и Токио, и этот трагический поворот судьбы, по иронии судьбы, существенно облегчил Кэйко жизнь, сняв с её плеч часть забот о дочери.

Словосочетание «мать-одиночка» тяжёлым эхом отозвалось в мыслях Кэйко, запустив целую лавину мрачных ассоциаций. И виной этой ментальной атаки был тот факт, что всего пару часов назад она сама физически находилась внутри закрытого военного сектора — в стенах той самой служебной квартиры в Йокосуке, где оборвалась жизнь штурмана Абэ.

Кэйко лично приехала по адресу, указанному в курьерской накладной, чтобы встретиться с вдовой старшего лейтенанта Ютаки Абэ — офицера полярного флота, который скончался при загадочных обстоятельствах сразу после триумфального возвращения из антарктической экспедиции «Ширасэ». Пока Кэйко осторожно, шаг за шагом вытягивала из заплаканной женщины подробности того рокового вечера, рядом с ними на ковре беззаботно ползала двухлетняя дочка покойного, то и дело хватая Кэйко за подол юбки.

Пытаясь не упустить ни единой детали из сбивчивого рассказа вдовы, Кэйко то и дело отвлекалась на эту маленькую девочку, чья невинная, ангельская улыбка заставляла её сердце сжиматься от боли. Глядя на этого ребёнка, Кэйко слишком ясно видела те грозовые тучи, что теперь сгустились над будущим этой семьи, оставшейся без кормильца. Ей ли было не знать, каково это — поднимать ребёнка в одиночку.

Конечно, потерять мужа в результате циничного развода — тяжёлый удар по самолюбию. Но внезапная, необъяснимая смерть любимого человека, забравшая его в расцвете сил прямо у тебя на глазах, — это травма совершенно иного порядка. Бездна. Кэйко ощутила такую мощную, удушливую волну искреннего сострадания к этой женщине, чья судьба теперь так пугающе рифмовалась с её собственной, что едва удержалась, чтобы не разрыдаться вместе с ней навзрыд.

И всё же, переступив через эмоции, Кэйко сумела выполнить то, ради чего шла на этот визит. Ей нужно было во что бы то ни стало выяснить, кому ещё Абэ успел отправить коробки с антарктическим сувениром.

Покойный штурман оказался человеком военной выправки и педантичности. Все свои квитанции, чеки и счета он аккуратно подшивал в отдельную пластиковую папку-архив. Покопавшись в его бумагах, Кэйко наткнулась на то, что искала, — четыре курьерских бланка на отправку пенопластовых коробок с антарктическим льдом.

Четыре адреса. Четыре точки на карте:

Собственный дом Абэ в закрытом гарнизоне Йокосуки.

Съемная квартира Ацуси Ханаоки в самом сердце Токио.

Частный дом на имя Танаки в жилом квартале Иокогамы.

И, наконец, глухой хутор на имя Хасимото в отдаленном горном районе Куна города Титибу префектуры Сайтама…

Все четверо получателей были связаны одной невидимой нитью — они были лучшими друзьями детства и учились в одном классе начальной школы города Титибу.

Кэйко действовала молниеносно. Едва покинув квартиру вдовы, она на ходу принялась набирать номера оставшихся в живых адресатов, чтобы проверить, живы ли они.

До Танаки из Иокогамы ей удалось дозвониться с первой попытки. И то, что она услышала в трубке, заставило её волосы встать дыбом. Оказалось, что буквально завтра Танака планировал собрать в своём доме весь их старый школьный круг на вечер памяти — «Встречу в знак скорби по Абэ Ютаке». И главным украшением стола должен был стать тот самый экзотический полярный лёд, который покойный штурман прислал другу: Танака собирался наколоть его и щедро плеснуть в бокалы с виски всем присутствующим. Кэйко успела перехватить его руку буквально за секунду до того, как маховик массовой смерти был бы запущен снова. Она предотвратила кошмар в самый последний момент.

Ледяным, не терпящим возражений тоном Кэйко приказала Танаке немедленно завернуть коробку в целлофан, убрать её обратно в пенопластовый бокс и отправить экспресс-доставкой на её адрес, пообещав оплатить все расходы. Мужчина, напуганный её напором, беспрекословно согласился.

А вот со вторым выжившим — Хасимото из Титибу — дело сразу не задалось. Кэйко набирала его номер раз за разом, но трубка отзывалась лишь длинными, монотонными гудками, которые пустым эхом растворялись в динамике. Никто не снимал трубку.

Именно тогда, вместо того чтобы повернуть машину обратно в сторону Токио, Кэйко приняла безумное решение сделать огромный крюк и лично отправиться к берегам озера Титибу Сакура-ко.

Если её расчеты верны и штурман Абэ действительно привёз с полюса ровно четыре сувенирных коробки, то этот последний, четвёртый кусок льда в доме Хасимото оставался финальным звеном цепи. Стоит ей изъять его и запереть в герметичном контейнере — и эта жуткая серия невидимых смертей будет официально завершена. Пазл закроется.

Да, Юри наняла её за небольшие деньги, и Кэйко могла бы ограничиться сухим отчётом. Но она уже слишком глубоко увязла в этом деле, чтобы повернуть назад. Раз уж она оказалась на этом тонущем корабле, нужно было идти до конца. Если в её силах было предотвратить гибель ещё одного человека, пара часов потерянного времени на дорогах Сайтамы казались сущим пустяком.

В памяти всплыли слова молодого клинера Фунаки. Он был чертовски прав: единственное, что способно по-настоящему вернуть тебе интерес к жизни и подстегнуть мотивацию в этой проклятой работе, — это реальное, осязаемое физическое чувство того, что ты спасаешь чью-то жизнь.

Кэйко заглушила мотор, толкнула дверцу малолитражки и решительно направилась к дверям придорожной аптеки. Ей нужно было купить кое-какие вещи. Быстро сориентировавшись среди стеллажей, она приобрела рулон прочных плотных пакетов, тяжёлые резиновые перчатки и бутылочку концентрированного тонизирующего напитка.

Оказавшись под деревянным навесом магазина, Кэйко в один глоток осушила аптечный флакон тонизирующего напитка, швырнула пустую стекляшку в урну и направилась к машине. Но стоило ей откинуть тяжёлую крышку багажника малолитражки, чтобы бросить покупки на заднее сиденье, как её взгляд намертво приковал к себе массивный пенопластовый короб, покоившийся ровно по центру багажного отделения.

Всего пару часов назад она сама, натянув на руки эти самые резиновые перчатки, дрожащими пальцами извлекала этот полупрозрачный пластиковый пакет из недр морозильной камеры в доме Абэ, чтобы перегрузить его в свой контейнер.

Это был её первый физический контакт с подлинным антарктическим монолитом, и профессиональное любопытство сыщика едва не взяло верх над осторожностью. Кэйко помнила, как подняла пакет на уровень глаз, разглядывая содержимое сквозь мутную плёнку и осторожно прощупывая куски пальцами через пластик. Эти кубики, размером каждый с добрый брусок соевого творога тофу, выглядели странно. Они были абсолютно, мёртвенно-бледными, подернутыми тяжёлой молочной мутью, и казались неестественно, монолитно тяжёлыми по сравнению с обычным льдом из подкрановой воды.

Вдова штурмана тогда вспомнила одну деталь: сделав свой первый и последний глоток, Абэ удивленно нахмурился и пробормотал: «Что за чертовщина… Что-то с ним не так». Всё дело в том, что настоящий реликтовый лёд, внутри которого миллионы лет под гигантским давлением были заперты пузырьки первобытного воздуха, при попадании в теплую жидкость должен издавать характерный, веселый и звонкий треск. Это визитная карточка антарктических сувениров. Но этот лёд таял в абсолютной, гробовой тишине. Он не издал ни единого звука. Абэ это насторожило. Что же послужило причиной этой аномалии? То, что пласт добыли на глубине трёх тысяч метров, где колоссальный вес ледяного щита просто раздавил и растворил структуру газа, превратив лёд в сверхплотную кристаллическую решетку? Или же команда ледокола по чистой случайности наткнулась на пласт, поднятый из какого-то совершенно иного, запретного места?..

Эта неестественная, свинцовая тяжесть и пугающая плотность полярного сувенира и стали той самой причиной, по которой вдова штурмана осталась жива. Разглядывая эти странные, молочно-мутные кубики на дне своего стакана, женщина ощутила, как в глубине её сознания шевельнулась смутная, липкая волна дурного предчувствия. Природная интуиция в сочетании с физиологической непереносимостью крепкого алкоголя спасли ей жизнь. «Знаешь, дорогой, я, пожалуй, воздержусь», — тихо произнесла она тогда и решительно отодвинула от себя наполненный бокал.

«В жизни бывает и такое. Обычное стечение обстоятельств.»

Кэйко очень хотелось верить, что в этой истории маятник судьбы наконец-то качнулся в правильную сторону.

Ведь тот факт, что тебе прислали посылку, вовсе не означает, что ты обязан немедленно отправить её содержимое себе в рот. Люди разные.

Она безмолвно молилась лишь об одном: чтобы в доме Хасимото, этого последнего из четверых друзей, полярный сувенир точно так же остался нетронутым, мирно дожидаясь её приезда на дальней полке морозильника. Пенопластовый короб в багажнике был огромным, свободного места внутри хватило бы ещё на добрый десяток таких посылок.

Резким, мощным движением Кэйко захлопнула крышку багажника, обрывая этот поток навязчивых, пессимистических мыслей. Хватит накручивать себя раньше времени.

Она скользнула на водительское сиденье, повернула ключ и, дождавшись, пока оживет экран штатного навигатора, быстро вбила в строку поиска адрес Хасимото. Система мгновенно проложила маршрут.

Цель находилась буквально под самым носом. Навигатор показывал, что до нужной точки осталось не более двух километров по прямой. Кэйко досконально зафиксировала схему поворотов в памяти и, не дожидаясь, пока прибор начнет вести её по контрольным точкам, резко тронула малолитражку с места.

Она органически не переносила, когда кто-то пытался ей командовать, и этот монотонный, механический электронный голос, бубнящий над ухом: «Через сто метров поверните направо…» — вызывал у неё лишь глухое раздражение. Именно поэтому она практически никогда не активировала функцию ведения по маршруту.

Свернув направо прямо перед мутным потоком реки Ураямы, малолитражка проехала около километра по разбитой проселочной дороге, и вскоре по правую руку из тумана начали проступать серые очертания плотины Ураяма.

Перед этой циклопической бетонной стеной, застывшей во всей своей давящей величественности, располагались административные постройки и здание местного музея. Вся эта территория была зажата в тиски огромной, пустой парковочной зоны.

Если ехать по этой дороге дальше, оставляя бездонную чашу водохранилища Сакура-ко по правую сторону, то прямо впереди, среди лесной глуши, и должен был показаться искомый дом.