Контент удален!

Мунэо Хасимото, бывший одноклассник покойных Ютаки Абэ и Ацуси Ханаоки, уволился со своей офисной службы в Токио этой весной.

Причиной его поспешного бегства из столицы стали престарелые родители. У обоих стариков начали проявляться первые отчетливые признаки старческой деменции, и они буквально умоляли сына вернуться в родные края, чтобы тот возглавил родовое дело — взял в свои руки управление семейными лесозаготовками и ландшафтным бизнесом.

Дорога впереди начала стремительно сужаться, уходя вглубь леса. На обочине, среди густых зарослей, показались тяжёлые, покрытые ржавчиной лесопильные станки. Кэйко затормозила на небольшом пятачке перед ними, толкнула дверцу и шагнула из машины прямо на покрытую жухлой травой сырую землю.

В ту же секунду она почувствовала, как её ноги тяжело, со свистом ушли глубоко внутрь раскисшей почвы. Кэйко испуганно отпрыгнула назад на твердый пятачок у двери и наклонилась, осматривая колёса малолитражки. Земля вокруг превратилась в зыбкую, коварную топь. Почва буквально захлёбывалась от влаги, до капли впитав в себя те тяжёлые, липкие ливни, что непрерывно шли здесь вчера и позавчера, – почва под ногами была размыта. Кэйко прекрасно знала эту разницу: городской асфальт после ливня высыхает за считаные минуты, но сырая, покрытая густой травой земля Сайтамы способна неделями удерживать в себе эту мёртвую, ледяную влагу.

Там, где колея упиралась в глухой лесной тупик, сиротливо примостилась приземистая одноэтажная постройка с побелёнными стенами — родовое гнездо Хасимото. Ведущая к дому узкая тропинка забирала слегка вверх. Пытаясь обойти глубокие лужи и петляя из стороны в сторону, Кэйко шаг за шагом приближалась к зданию. По мере её продвижения силуэт дома разрастался, заполняя собой всё пространство, и из-за конька крыши начали проступать верхушки деревьев запущенного сада.

В этот миг Кэйко внезапно накрыла мощная, удушливая волна дежавю.

…Это померкшее зрелище она уже где-то видела. Один раз в жизни, точно. Нет, детали пейзажа, конечно, отличались. В первом случае это был аккуратный участок в респектАбэльном пригородном квартале, здесь же — одинокий, заброшенный хутор, затерянный на окраине вымирающей горной деревни…

И всё же атмосфера, сама зловещая аура, исходившая от этих стен, была абсолютно идентичной.

Пространство вокруг дома было до краев наполнено тем самым тяжёлым, липким запахом, который Кэйко физически ощутила пару недель назад, когда впервые переступила порог пустой, проклятой усадьбы, где произошло массовое самоубийство сектантов «Общины поющих трав».

И источником этого морока была природа. Растительность, окружавшая дом Хасимото, пребывала в состоянии какого-то противоестественного, аномального и буйного процветания.

Тогда, на пепелище культа, прямо посреди мертвой тишины не вовремя, вопреки всем законам природы, безумно и пышно расцвела сакура, усыпав землю плотным слоем ядовито-розовых лепестков.

Здесь, в этом горном саду, творилось то же самое. Вдоль линии диких кустарников сплошной, непроходимой стеной теснились заросли гортензий, кричащие неестественно яркими, кроваво-красными и неоново-синими соцветиями. А на деревянных решетках навеса, сворачиваясь кольцами, подобно змеям тяжёлыми узлами переплетались плети дикой глицинии, с которых бесшумно свисали мириады длинных, фиолетовых, похожих на гроздья винограда кистей.

Вся эта проклятая флора буквально захлебывалась, жадно пожирая ослепительные, яростные лучи майского солнца. Растения тянули свои сочные, лоснящиеся от влаги изумрудные листья высоко в небо, словно пытаясь заполнить собой весь купол над головой.

И в этом крылся самый глубокий, леденящий душу контраст: по мере того как Кэйко приближалась к порогу и внутри неё жирел, разрастался подсознательный ужас перед скорой встречей со смертью, окружающий сад, напротив, буквально брызгал агрессивной, торжествующей и необоримой жизненной силой.

В отличие от заброшенного притона «Общины поющих трав», который сектанты наглухо, без единой щели обнесли глухим дощатым забором, усадьба Хасимото была лишена каких-либо ограждений. Кэйко беспрепятственно пересекла лужайку и поднялась на крыльцо перед массивной входной дверью.

Она уже занесла руку, чтобы вдавить кнопку звонка, но в последний момент замерла. Подумав, Кэйко вытащила смартфон и ещё раз набрала номер стационарного домашнего телефона.

Где-то там, в тёмной глубине запертых комнат, сразу же раздался приглушенный, монотонный и дребезжащий звон аппарата. Электронный сигнал упрямо резал тишину дома раз за разом, но этот куцый, утробный звук улетал в пустоту — внутри не было ни души, способной снять телефонную трубку.

Отсчитав ровно десять гудков, Кэйко сдалась. Она медленно опустила руку, спрятала телефон в сумку и принялась лихорадочно анализировать эту тишину, перебирая в голове возможные сценарии.

Ни одной хорошей, обнадёживающей мысли её сознание выдать не смогло.

Перед её внутренним взором, словно наяву, крутились лишь жуткие кадры той технической видеозаписи, которую она сегодня утром смотрела в офисе клинеров у Фунаки. Это была новая, ещё более кошмарная версия погрома.

И декорации подходили идеально: уединённое, отрезанное от мира здание на самом отшибе, затерянное на склоне горы над бездонной чашей озера. Место действия изменилось, но окончательный финал и исход этой жуткой химической реакции обещали быть абсолютно одинаковыми. Всё шло по одному сценарию. Мириады бактерий кишечной палочки, закончив свою работу внутри мертвых тел, превратили плоть в жидкую, сочащуюся гниль, которая теперь медленно пропитывала настил из татами, разъедала половые доски и каплями падала вниз, в зловонную, сырую землю под фундаментом дома. Но если утром Кэйко созерцала этот кошмар через безопасное стекло компьютерного монитора, то теперь судьба приготовила ей встречу с подлинным, осязаемым оригиналом.

Кэйко тяжело, с трудом сглотнула скопившуюся во рту вязкую слюну и заставила себя сделать глубокий, судорожный вдох. Она ведь знала, на что шла. Она часами убеждала себя, что готова к любому исходу. Но сейчас, когда до разгадки оставался один шаг, её ноги словно налились свинцом и намертво вросли в землю.

Куда же подевалась вся её былая спесь, вся эта напускная, фальшивая храбрость?

Ещё полчаса назад она мчалась по трассе, гордо мня себя великой спасительницей, которая зАбэрет последний, четвёртый кусок антарктического льда, локализует заразу и с триумфом вернется в Токио. Но сейчас эта дутая, фальшивая отвага стремительно сдувалась, напоминая проколотый воздушный шарик, из которого со свистом уходит воздух.

Внутри заворочался малодушный, приторный соблазн бросить всё, развернуться на каблуках и уехать обратно по той же дороге, сделав вид, что её здесь никогда не было. Кэйко с силой тряхнула головой: «Нет. Не смей». Она жёстко подавила минутную слабость, по крупицам собирая остатки воли.

Раз уж она проделала этот путь и стоит у порога, она обязана довести дело до конца и лично проверить, что за этой дверью.

Если она действительно хочет поднять своё детективное агентство со дна и превратить его в серьезный бизнес, ей жизненно необходим этот опыт — умение выбирать риск и идти напролом каждый раз, когда жизнь ставит её на перепутье. Если раз за разом выбирать бегство и малодушие, то в конце этого пути ты неизбежно окажешься в капкане, в глухом и тупиковом углу, откуда уже не будет возврата. Настоящее кладбище сломанных судеб, где у тебя не останется ни единого шанса на выбор…

Её догадка подтвердилась: замок был открыт.

Старая, перекошенная деревянная рама поддалась с тяжёлым, натужным скрипом, приоткрыв внутренний полумрак прихожей всего на несколько сантиметров.

В ту же секунду, словно из-за того, что где-то в глубине дома на веранде было распахнуто окно, возник мощный, резкий перепад давления. Изнутри здания Кэйко прямо в лицо ударил плотный поток сквозняка, швырнув ей на глаза пряди растрепавшихся волос.

Она до предела обострила все свои чувства, и в первую очередь — обоняние. Подобно ищейке, Кэйко сделала несколько коротких, чутких вдохов носом, судорожно проверяя воздух на наличие того самого сладковатого трупного смрада. Убедившись, что явного запаха гниения из щели пока не доносится, она аккуратно протиснулась внутрь прихожей.

— Господин Хасимото! Есть кто дома? — крикнула она.

Кэйко намеренно заговорила во весь голос, пытаясь подстегнуть собственную тающую храбрость, но её сорвавшийся, неестественно высокий и визгливый крик тут же застрял в пересохшем горле, заставив её надрывно закашляться.

Пройти дальше деревянного порога-камати[1] она так и не решилась.

Если ворваться в жилые комнаты без официального разрешения, в случае чего её действия легко квалифицируют как незаконное проникновение в жилище. Но куда сильнее юридических последствий Кэйко пугал физический аспект: она до ужаса, до тошноты не хотела разуваться и ступать по этому безмолвному дому босой.

Сместившись вправо и оставаясь стоять на деревянном настиле прихожей, Кэйко вытянула шею, пытаясь заглянуть в самые дальние уголки дома.

По левую руку от неё тянулись две совмещённые жилые комнаты в традиционном японском стиле. Ровно по центру первой из них стоял низкий обеденный стол-чабудай[2], на котором в полнейшем хаосе застыли следы прерванной трапезы: тарелки с засохшими остатками еды, пиалы для чая и пустые стаканы из-под спиртного. Но куда страшнее было то, что лежало за этим столом. В самом конце длинной деревянной веранды-хироэн[3], выходившей на южную сторону сада, огромные стеклянные створки окон были распахнуты настежь.

В доме не было запаха тлена, а южные окна открыты настежь… Эти два неопровержимых факта мгновенно выстроились в её голове в одну логическую цепочку, и Кэйко с ужасом поняла, какая картина ждёт её впереди. Её расчет оказался верным.

Она быстро выскочила обратно на крыльцо, обогнула угол дома и быстрым шагом направилась вглубь заросшего сада.

В «Общине поющих трав» перед лицом неминуемой смерти все семь адептов в каком-то безумном исступлении бросились к западным окнам, ломая рамы, и вывалились в сад, умирая прямо на траве.

Если этот полярный патоген действовал по той же схеме, то хозяин этого дома, подчиняясь тому же фатальному импульсу в поисках тепла и света, должен был точно так же выброситься наружу через эти распахнутые южные створки веранды.

Оказавшись посреди лужайки, Кэйко подошла к самому краю обрыва, откуда открывался вид на бурное горное предгорье, несущее свои воды к бездне озера Титибу Сакура-ко. Пологий склон, густо покрытый низкорослым кустарником, спускался к самому руслу реки.

Ступив на едва заметную, петляющую среди ветвей звериную тропу, Кэйко успела пройти вниз всего несколько метров, как её тело рефлекторно, словно от удара тока, замерло на месте.

Лёгкий, едва заметный ветерок, дувший со стороны ущелья, донёс до её рецепторов этот запах. Удушливая, сладковатая и липкая вонь смерти ошибиться было невозможно. Потоки воздуха то уносили этот смрад в сторону, то с новой, утробной силой бросали его Кэйко прямо в лицо. Ориентируясь сугубо по запаху и пытаясь определить эпицентр, Кэйко медленно перевела взгляд на подножие буйно, неестественно ярко цветущих кустов.

Это зрелище пугающе напоминало горы живых цветов, которые охапками приносят к надгробиям на свежих могилах.

Там, прямо среди корней густых зарослей розового горного кустарника химеивакагами[4], сиротливо громоздились три бурых, потерявших человеческую форму неподвижных силуэта.

Кэйко в ужасе зажмурилась, сосчитала про себя до трёх и снова открыла веки, втайне молясь, чтобы это оказалась лишь игрой теней. Но страшная картина никуда не исчезла. Трупные контуры оставались на месте.

Подходить ближе не имело никакого смысла. Не оставалось сомнений: на этой поляне оборвалась жизнь самого Мунэо Хасимото и обоих его престарелых родителей. Вся семья была мертва.

Кэйко решила даже не прикасаться к останкам, предоставив всю дальнейшую скорбную процедуру официальным властям. Даже издалека, по характерным признакам, она могла определить, что смерть наступила минимум две недели назад. Сквозь лопнувшие, сочащиеся влагой покровы кожи мертвецов чёрными шевелящимися цепочками маршировали мириады лесных муравьев, образовав на телах упорядоченные, зловещие дорожки.

А прямо над этим пепелищем плоти густым, живым чёрным облаком кружили мясные мухи. Они с гулом пикировали вниз, чтобы отложить яйца в разлагающийся белок. Спустя пару дней из этих кладок вылупятся новые мириады личинок, которые превратятся в куколки, взмоют в небо новыми стаями мух и снова вернутся сюда, чтобы продолжить этот вечный, омерзительный кармический цикл перерождения…

Почему же здесь, вокруг этих мёртвых человеческих тел, природа и насекомые демонстрируют такую яростную, брызжущую через край жизненную силу? Словно земля, принявшая в свои недра эти соки, обрела бессмертие... Кэйко смотрела на то, как ветви диких кустарников вытянулись неестественно высоко, превзойдя все мыслимые размеры, и в её сознании крепла лишь одна жуткая мысль: трупные соки, образовавшиеся в результате стремительного гниения и распада плоти, послужили для этой флоры мощнейшим, концентрированным удобрением.

Она явственно представляла себе, как эта сочащаяся чёрная жижа впитывается глубоко в почву, где её жадно, капилляр за капилляром, всасывают оплетающие склон корни деревьев. И Кэйко пошла в своих умозаключениях дальше. Проливные дожди, которые непрерывно шли здесь вчера и позавчера, сослужили покойникам страшную службу: потоки небесной воды попросту размыли останки и сыграли роль транспортных артерий, унеся растворенную гниль глубоко под землю…

И в ту же секунду — то ли ей это почудилось, то ли реальность окончательно сошла с ума — до её ушей донесся отчетливый звук сочащейся влаги. Ведомая этим тихим, утробным журчанием, Кэйко спустилась по звериной тропе к самому урезу воды и бросила взгляд в сторону. Там, прямо из тёмной трещины в скальной породе, вырывался подземный источник. Белёсая, мутная струя грунтовой воды с тихим плеском изливалась прямо в горный ручей.

Кэйко проследила глазами эту невидимую траекторию подземного дренажа, и внутри у неё всё похолодело. Этот источник брал своё начало точно под холмом, где гнили три трупа семьи Хасимото. Зараженная грунтовая вода стекала в ручей, ручей нёсся вниз и через бетонный коллектор под шоссе впадал прямиком в бездонную чашу водохранилища Титибу Сакура-ко.

Когда истинный, глобальный смысл этой панорамы окончательно пробился сквозь извилины её головного мозга, у Кэйко мгновенно отнялись ноги. Вся сила ушла из её тела, и женщина камнем рухнула на сырую траву, осев прямо у края обрыва.

Ещё полчаса назад она была уверена, что совершит легкую прогулку, зАбэрет последний, четвёртый кусок полярного сувенира, предотвратит беду и с триумфом вернется в столицу. Но в ту самую секунду, когда победа была у неё в кармане, заветный эксклюзив просто ускользнул из рук, разрастаясь до масштабов национальной катастрофы.

По какому-то чудовищному, фатальному совпадению, именно в эту секунду ядовитые подпочвенные воды, несущие в себе частицы доисторической плоти и неизвестную биологическую субстанцию, беспрепятственно вливались в чашу озера Титибу Сакура-ко — главного, стратегического «водного резервуара» всей японской столицы.

Практически весь гигантский мегаполис и прилегающие префектуры пили воду, поступающую из открытых речных систем. И восемьдесят процентов (80%) этого колоссального объёма обеспечивали всего две водные артерии — бассейны рек Аракавы и Тонэ.

И сейчас Аракава, которая на самой границе Токио раскалывалась надвое, отдавая часть вод реке Сумиде перед тем, как излиться в залив, — река, от которой напрямую зависело функционирование всей исполнительной власти и жизнедеятельность миллионов граждан страны, — принимала в себя этот невидимый доисторический яд.

В мыслях Кэйко бешеной, лихорадочной чечёткой закрутились страшные медицинские вопросы. Если причиной мгновенной смерти штурмана Абэ и клерка Ханаоки действительно стал древний микроорганизм, миллионы лет дремавший во льдах Антарктиды, то каковы его физические параметры?.. Каков его истинный размер? Способны ли стандартные фильтры и многоступенчатые системы городских очистных сооружений, расположенных ниже по течению, задержать эту заразу, или они окажутся абсолютно бессильны перед микроскопическим убийцей?..

Сидеть на сырой земле и упираться в этот ментальный тупик было смертельно опасно. Паника — удел слабых.

«Нужно немедленно возвращаться в Токио. Прорваться в специализированный закрытый научно-исследовательский институт и заставить вирусологов провести экстренный молекулярный анализ льда», — Кэйко заставила свои челюсти сжаться.

Осознание того, что прямо сейчас у неё в багажнике, в пенопластовом коробе, лежит единственный в мире подлинный и чистый образец полярного патогена — драгоценный исследовательский материал, способный спасти миллионы жизней, — вернуло её телу былую упругость. Кэйко решительно поднялась на ноги.

В этот миг солнце окончательно скрылось за зубчатыми вершинами западной гряды. Дневной свет померк, и зеркало водохранилища мгновенно поменяло свой оттенок.

Контрастный закатный свет, до этого делавший озерную гладь монотонно-серой, ушёл, и на ближней к Кэйко стороне водоема на поверхности воды отчётливо проступили густые, маслянистые разводы. Плотные изумрудно-зелёные пятна, сменяющиеся полосами глубоких темных оттенков, выглядели так, словно кто-то вылил в озеро несколько цистерн с малярной краской.

Сомнений быть не могло. Это было «аоко». Бурное, агрессивное цветение сине-зелёных водорослей.

Этот биологический феномен Кэйко уже не раз видела на озерах Сагами, Цукуи и гигантском водоеме Касумигаура. Старейшие на планете цианобактерии — единственные из прокариотических организмов, способных к оксигенному фотосинтезу.

Они появились на свет более трёх миллиардов лет назад, в архейскую эру молодой, безжизненной Земли… По сути, эти микроскопические твари были прародителями всего живого на планете — именно они миллиарды лет назад запустили великую эволюционную цепь, насытив атмосферу кислородом.

Обладая абсолютной, чудовищной резистентностью, цианобактерии сумели расселиться по всему земному шару. Им плевать на экстремальный зной и космический холод — они прекрасно размножаются и чувствуют себя как дома как на ледяных щитах Арктики, так и в безжизненных долинах Антарктиды.

И сейчас Кэйко воочию наблюдала, как эта безмолвная, растительная масса, лишенная органов чувств и запертая в границах водной глади, с какой-то яростной, методичной скоростью отвоёвывает себе новые территории.

Зелёной плесени было мало суши — она рвалась вглубь водной бездны. Демонстрируя свою алчную, ненасытную и первобытную жизненную силу, изумрудные колонии цианобактерий упорно двигались вслед за уходящим за горизонт солнцем, пытаясь захватить и подмять под себя всю территорию водохранилища.

В сознании Кэйко эти наползающие на чистую воду зелёные пятна аоко внезапно, с пугающей четкостью наложились на образы семи сектанток из «Общины поющих трав», которые в свои последние секунды жизни точно так же, безумной, исступленной толпой ломали рамы и рвались к залитому закатным солнцем западному окну.

И эти древние бактерии на воде, и те умирающие женщины в запертой комнате подчинялись одному и тому же импульсу. Их вёл ослепительный, манящий свет. Они двигались, именно такое пугающее впечатление и сложилось у Кэйко.

Вот только в этом ментальном образе не было и капли той природной, жизнерадостной легкости, с которой обычные подсолнухи послушно поворачивают свои раскрытые бутоны вслед за движением солнца по небосводу.

От этой аналогии веяло лишь могильным холодом, а сознание Кэйко окутывало липкое, удушливое ощущение первобытного ужаса — словно мириады невидимых глазу ядовито-зелёных существ слепой, безжалостной массой целенаправленно пробивали себе дорогу сквозь толщу воды, стремясь пожрать очередную порцию мёртвой человеческой плоти.