Стрелки часов аккурат пересекли назначенную отметку, когда Кэйко переступила порог указанного ресторана. Она остановилась у входа и принялась внимательно сканировать взглядом полумрак в глубине обеденного зала.
Фигуру Цуюки, который прибыл на место заранее и уже сидел за угловым столиком, она зафиксировала мгновенно.
Но её профессиональный взгляд сразу же уловил одну странную, диссонирующую деталь: Синья выглядел совершенно иначе, нежели при их предыдущих встречах.
Он сидел абсолютно удрученный, сгорбившись, словно из его тела разом выкачали всю ту колоссальную внутреннюю мужскую силу, которая всегда так явно ощущалась в его облике. Мужчина пребывал в состоянии какого-то глубокого транса, полностью погрузившись в свои тяжёлые думы, и даже не заметил, как Кэйко широким, уверенным шагом приблизилась к его столу — его лицо было неподвижно повернуто в сторону темнеющего за стеклом панорамного окна.
— Прости, что заставила ждать, — негромко произнесла она.
Цуюки вздрогнул, медленно отодвинул стул, разворачиваясь к ней корпусом, и коротко, выдавив блеклую улыбку, приподнял ладонь: «Привет».
— Синья, на тебе лица нет. Что-то случилось?
Кэйко искренне пыталась вскрыть истинную причину его внезапной, пугающей апатии, но её вопрос улетел куда-то мимо цели. Цуюки словно не услышал её слов, и из его уст вырвались совершенно неожиданные встречные слова:
— Ты что, сменила духи? От тебя совершенно не пахнет твоим привычным ароматом.
— Духи те же, — спокойно ответила Кэйко. — Просто твоё собственное обоняние сейчас работает как-то странно, вот и всё.
— Вот как… Значит, какой-то хаос в нейронных сетях просто искажает мое восприятие чувств.
Похоже, пытаясь подключить холодный научный анализ к оценке собственных ощущений, Цуюки отчаянно искал хоть какую-то зацепку, способную вернуть его к привычному рациональному «я».
К их столику бесшумно подошла официантка. Кэйко сделала заказ, выбрав бокал пива и два основных блюда из меню, и едва девушка удалилась, сразу же начала без лишних предисловий выкладывать истинную причину своего экстренного вечернего вызова.
Она заговорила на одном дыхании, четко и лаконично выстраивая хронологию сегодняшнего дня: как ещё до полудня она вошла в эзотерический павильон Йоки и села лицом к лицу с Юкари Накадзавой... как та под маской гадания принялась исподтишка сканировать её образ, но в итоге сама молниеносно расколола легенду Кэйко и вскрыла её детективное прикрытие... и как эта очная ставка внезапно обернулась совершенно немыслимым, шокирующим заказом...
Детектив подробно пересказала, как воспользовалась обеденным перерывом объекта и сумела вытянуть из Юкари бесценный массив оперативной информации прямо за ресторанным столиком во время совместного ланча.
— И некоторые крупицы из того, что она мне сдала, содержат факты, которые ты обязан услышать прямо сейчас, в эту самую секунду.
Закончив этот стремительный монолог, Кэйко пристально вгляделась в лицо собеседника.
Её расчет оправдался на все сто: поникшая маска на лице Цуюки мгновенно осыпалась, и в его глазах ярким, голодным пламенем вспыхнул чистый академический интерес.
Она сидела напротив единственной выжившей в той кошмарной бойне пятнадцатилетней давности — и то, что Кэйко лично вела с этой женщиной долгий, осознанный диалог, естественным образом переполняло Цуюки диким, ненасытным любопытством. Пусть они никогда не были знакомы лично, но вся прошлая жизнь Юкари Накадзавы и текущая жизнь самого Цуюки сейчас оказались туго стянуты в один узел. И на всем белом свете не существовало иного человека, способного ответить на разрывающие его мозг вопросы, кроме этой беглой сектантки.
Кэйко максимально ёмко и коротко изложила ему всю подноготную Юкари, которую она по крупицам раскопала в ходе архивных изысканий за последние двое суток. Цуюки, в свою очередь, без утайки обрисовал ей первые результаты своей дешифровки восьмого тома Тосихиро, шаг за шагом объясняя структуру его ботанических мутаций.
Осознав, что этот перекрестный обмен информацией позволяет ей с легкостью закрыть большинство глухих пробелов в теории Цуюки, Кэйко с легкой улыбкой раскрыла ладони, словно приглашая его к открытому диалогу: «Ну давай, спрашивай обо всем, что тебя гложет».
Во всем этом безумном расследовании Юкари Накадзава бесспорно оставалась центральной фигурой. Как-никак, именно она была той таинственной женщиной, что выносила и родила ребёнка от Тосихиро Асо, и именно она являлась последним живым свидетелем, способным поминутно восстановить картину массового мора в общине.
Вопросов в голове Цуюки было так много, что поначалу он даже слегка растерялся, не зная, за какую нить потянуть в первую очередь. Но быстро взяв себя в руки и жёстко структурировав мысли, он направил острие своего аналитического оружия в одну-единственную, самую важную точку.
— Знаешь, то, что тебе удалось так молниеносно вычислить и взять эту цель на мушку, вызывает у меня искреннее, глубокое восхищение. Твой профессионализм поражает. Но первое, что я обязан узнать прямо сейчас, — в чем истинная подоплека и подлинная причина того массового суицида в секте «Общины поющих трав»?
— Божий суд, — ледяным тоном процитировала Кэйко. — Юкари Накадзава описала финал этой трагедии именно этим коротким словосочетанием.
— Божий суд, значит?.. — глухо повторил Цуюки.
— Понимаешь, — продолжила Кэйко, — с того самого момента, как «Община поющих трав» со скандалом откололась от своей материнской религиозной структуры «Церковь Мудрости Природы», они принялись лихорадочно ковать собственную, уникальную систему верований. И как совершенно, верно, раскопал в своём журналистском расследовании Уэхара, абсолютным смысловым ядром всей их доктрины была концепция так называемого «Вознесения». В их понимании это означало тотальное перерождение человека. Разумеется, на физическом, биологическом уровне это было абсолютной фантастикой, и они это понимали. Их реальной стратегической целью была фундаментальная трансформация сознания… Если формулировать научным языком, они стремились искусственно спровоцировать внутри своего головного мозга вторую великую когнитивную революцию. И верхушка культа свято верила, что для запуска этого ментального взрыва им жизненно необходимо принять внутрь концентрированную вытяжку, выделенную из тканей одного конкретного аномального растения.
В их священных манускриптах и тайных пророчествах было четко зафиксировано: этот сакральный плод по своей анатомической форме будет один в один, до мельчайших деталей повторять очертания того самого Запретного Древа, что росло посреди Эдемского сада. И когда Тосихиро вместе с Юкари в ходе своих ночных вылазок на Шестой форт успешно завершили селекционный эксперимент, это безумное пророчество материализовалось в реальности с пугающей, абсолютной точностью.
Они сумели вырастить живое дерево, на ветвях которого созрели глянцево-алые ягоды.
— Получается, тот мутант, которого Тосихиро синтезировал на островной почве, и был тем самым долгожданным оккультным граалем, — констатировал Цуюки.
— Именно. Юкари лично привезла эти первые созревшие алые плоды в главный дом-коммуны. И стоило настоятельнице культа Ниимуре Киёми взглянуть на них и услышать историю их происхождения на закрытом форте, как она в ту же секунду на уровне чистых рефлексов осознала: перед ней лежит то, что она искала всю свою жизнь.
— Вот только их безумная мистическая мечта обернулась катастрофой. Исход оказался диаметрально противоположным. Абсолютно все, кто прикоснулся к этим ягодам, мгновенно ушли на тот свет. А сама Юкари Накадзава оказалась в роли безмолвного созерцателя, вынужденного своими глазами наблюдать за агонией своих подруг.
— Это случилось пятнадцать лет назад, душным и поздним июльским вечером. Все восемь человек, деливших кров в этой общине собрались в центральном зале перед главным ритуальным алтарем. Они взяли те самые алые плоды, что привезла Юкари Накадзава, тщательно перетерли их в кашицу, а далее выжали концентрированный маслянистый сок. Этот экстракт они разлили по небольшим ритуальным чашам, напоминающим глубокие кубки, и по команде своей настоятельницы Ниимуры Киёми разом, в один глоток осушили их до дна. Разумеется, Юкари беспрекословно подчинилась общему уставу и выполнила весь положенный обряд от начала до конца. В первые минуты вообще ничего не происходило. Атмосфера оставалась абсолютно спокойной.
Юкари собрала пустые кубки на большой деревянный поднос и понесла их на кухню, собираясь вымыть посуду в раковине. Но едва она дошла до раковины, как из залы донеслись страшные, противоестественные звуки. Осознав, что за её спиной разворачивается какой-то ад, девушка бросила поднос и пулей бросилась обратно в алтарную комнату.
И то, что предстало перед её глазами, когда она переступила порог, было запредельной, жуткой и неописуемой картиной. Все семеро её подруг, исторгая из самой глубины легких страшные, удушливые хрипы и стоны, стояли на четвереньках и в полном безумии, слепо ползли в сторону западного панорамного окна.
Люди буквально задыхались, их тела сотрясали жуткие судороги. Периодически кто-то из них без сил валился ничком прямо на татами, полностью теряя способность двигаться, но затем, превозмогая паралич, они вновь опирались на дрожащие руки, вскидывали головы и с какой-то дикой, животной яростью устремлялись вперед, словно пытаясь буквально сожрать те лучи заходящего солнца, что щедро лились сквозь стекло. Тот первобытный, леденящий ужас, который Юкари испытала в те минуты, не поддавался никакому человеческому описанию. Её разум полностью помутился от паники и хаоса: она со страхом смотрела на свои собственные руки, абсолютно не понимая, по какой биохимической причине её собственное тело остаётся абсолютно невозмутимым и здоровым на фоне этого всеобщего мора. Но едва первый приступ паники отступил, включившийся холодный инстинкт самосохранения мгновенно обрисовал ей всю чудовищность её текущего положения.
Она лично принесла в дом эти проклятые ягоды, от которых за несколько минут в муках скончалась вся верхушка культа. Более того, прямо в эти недели Юкари тайно вела подготовку к окончательному разрыву с сектой и с помощью нелегальных, криминальных схем как раз переписывала документы, собираясь начать жизнь с нуля под именем Наруми Амакавы. Ей было предельно ясно: если это дело получит хоть малейшую публичную огласку и в дом нагрянет оперативная группа полиции, все её выверенные планы на спасение не просто полетят к чертям. Её гарантированно сделают главной и единственной подозреваемой в предумышленном массовом убийстве семи человек. Именно поэтому она мгновенно включила режим жёсткой зачистки улик: пулей бросилась на кухню, до зеркального блеска вымыла все ритуальные чаши, полностью уничтожив следы растительного экстракта, за несколько минут покидала в дорожную сумку вещи первой необходимости и, просчитав слепые зоны камер наружного наблюдения, бесшумно выскользнула через чёрный ход, навсегда растворившись в сумерках огромного мегаполиса. И шагая по улицам в сторону той самой конспиративной квартиры в Сугинами, которую для неё заранее снял и оплатил Тосихиро, она до боли в висках круглосуточно задавала себе один-единственный вопрос: «Почему?.. Почему из всей общины выжила я одна?»
Цуюки слушал этот леденящий рассказ, и в его глазах проступал глубокий, скептический лёд. Он пристально посмотрел на Кэйко и глухо произнёс:
— И ты… ты вот так просто, поверила каждому слову этой Юкари Накадзавы?
— Намекаешь на то, что у неё изначально был четкий умысел на ликвидацию? — прямо спросила детектив.
— А разве это не очевидно? Молодая женщина детально, по шагам готовит операцию по полной смене личности. И ровно в ту секунду, когда весь пакет фальшивых документов у неё на руках, абсолютно все люди, до единого знавшие её подлинную подноготную, внезапно и одновременно отправляются на кладбище… Тебе не кажется, что этот тайминг выглядит слишком уж идеальным и кинематографичным?
— Поверь, это первое, о чем я подумала, когда сопоставила даты, — кивнула Кэйко. — Картинка действительно складывается циничная. Но если заглянуть глубже... Официально в этой общине всё выглядело мирно, но на самом деле Юкари была там абсолютным, глубоким изгоем. Она умудрилась ввязаться в глухой, затяжной конфликт с собственной матерью-настоятельницей и внутри коммуны подвергалась систематической, изощренной и крайне подлой травле со стороны остальных послушниц. И эти её признания, к слову, до последнего слова бьются с теми архивными материалами, которые в своё время раскопал независимый журналист Уэхара.
— Ладно, давай пока оставим в стороне её мотивы и психологические комплексы, — резко оборвал её Цуюки, возвращая беседу в русло жёсткой науки. — Меня как врача сейчас до безумия интригует совершенно другой аспект. Скажи мне: в чем подлинный биологический смысл того странного поведения, которое эти семь несчастных женщин продемонстрировали перед самой кончиной? Какая сила заставила их в агонии штурмовать именно это западное окно? Зачем им понадобилось из последних сил прорываться к этому оконному проему в западной стене?
— Знаешь, а ведь Уэхара в ходе своего расследования тоже постоянно натыкался на этот необъяснимый маркер, — задумчиво произнесла Кэйко.
— Но ведь мы с тобой лично, своими собственными глазами видели точно такую же картину, когда приехали на заброшенный хутор у озера Титибу-Сакура-ко! — Цуюки аж подался вперед, и его голос сорвался на шёпот. — Вспомни результаты осмотра тел: практически все погибшие там жители бросили свои тенистые, укрытые кронами деревьев дома, выскочили на улицу и в муках скончались прямо на открытом западном склоне холма, который в те послеполуденные часы был максимально залит яркими лучами заходящего солнца. Семь сектанток в токийской квартире перед смертью совершили абсолютно идентичный логистический маневр — они ползли туда, где было солнце. Какая неведомая биологическая программа заставила эти две совершенно разные, изолированные группы людей выдать одну и ту же поведенческую реакцию?
В сознании Кэйко внезапно, яркой вспышкой всплыл кошмарный визуальный фрагмент из того видеоотчета, который она пару дней назад изучала в офисе компании по экстремальному клинингу.
Перед её глазами как наяву встали кадры: сотрудники фирмы Фунаки и Акимото входят в запертую комнату внезапно скончавшегося чиновника Ацуси Ханаоки и резким движением распахивают тяжёлые шторы на окне. И в ту же секунду миллиарды личинок мух, плотным шевелящимся ковром покрывавшие гниющие останки хозяина, в дикой панике, хаотично и стремительно бросаются врассыпную, пытаясь забиться в самые тёмные, глухие щели под мебелью… И Фунаки тогда мимоходом дал этому поведению четкое, сухое пояснение:
«…Личинки всегда реагируют так, поскольку на генетическом уровне испытывают сильный, непреодолимый страх перед источниками прямого света».
Но в случаях с адептами «Общины поющих трав» и жителями озёрного поселка медицинская матрица перевернулась с ног до головы. Эти люди не бежали от света — они умирали, яростно, безумно искупленно пытаясь прорваться сквозь стекло навстречу прямым солнечным лучам.
— Получается… они все испытывали какую-то непреодолимую, пугающую тягу к солнцу? — тихо пробормотала детектив.
— Иного рационального объяснения здесь просто не существует, — жёстко констатировал Цуюки. — Этот древний штамм цианобактерий осуществляет свой жизненный цикл исключительно за счет процессов классического фотосинтеза, а следовательно, эти микроорганизмы испытывают непреодолимую, пиковую потребность в источниках ультрафиолетового излучения. Именно этот чужеродный патоген, захватив контроль над нервной системой хозяина, заставил умирающих людей в слепом экстазе штурмовать залитые солнцем локации. Но здесь возникает колоссальный, уму непостижимый научный тупик. Пятнадцать лет назад, во время трагедии в токийской секте, полярные буровые комплексы на антарктической станции ещё даже близко не подобрались к критической глубине в три тысячи метров. Тот доисторический ледяной панцирь, внутри которого миллионы лет находился в анабиозе этот микроб, оставался абсолютно монолитным и запечатанным от внешнего мира. Бактерии физически не могли вырваться на волю. Так каким же образом этот древний убийца умудрился оказаться в самом центре Токио целых полтора десятилетия назад?! Из какого источника Тосихиро умудрился извлечь его штамм?
Кэйко молча слушала его аргументы, отчётливо понимая, что для её сугубо гуманитарного разума все эти полярные ледники и микробиологические парадоксы остаются тёмным лесом — в этих вопросах она была абсолютным дилетантом.
— Знаешь, Синья, давай мы пока вернемся на твердую землю, — мягко перевела она тему. — Мне нужно показать тебе документы, без которых ты не сможешь осознать финал этой истории.
Детектив расстегнула замок сумки, достала оттуда тот самый официальный бланк семейного реестра на имя Наруми Амакавы, аккуратно расправила его на столе прямо перед Цуюки и принялась построчно комментировать записи.
— Посмотри вот сюда, в этот блок. Юкари Накадзава, окончательно закрепившись под новыми документами Амакавы, ровно через год после того массового мора в общине — ровно в марте месяце — успешно рожает живого младенца женского пола.
Кэйко протянула руку и аккуратно коснулась кончиком пальца юридической графы «Лица, внесенные в семейный реестр», где значилось имя девочки — Сэира. Сразу под этой строчкой шли стандартные бюрократические параметры: «Дата появления на свет», в поле «Мать» значилось имя Наруми Амакавы, а в графе «Степень родства» было четко прописано: «Дочь». При этом поле, предназначенное для внесения паспортных данных биологического отца ребёнка, оставалось абсолютно чистым — там зияла глухая белая пустота.
Цуюки внимательно, по косточкам изучил этот верхний сектор документа, после чего его взгляд мгновенно сместился на строчку, расположенную чуть ниже.
Там, в графе официальной регистрации гражданского состояния, в качестве точного географического места рождения ребёнка значился столичный специальный район Синдзюку.
— Здесь указан район Синдзюку… — Цуюки поднял глаза на спутницу. — Это ведь юридический адрес конкретного медицинского учреждения, где проходили роды, верно?
В стандартных выписках из японского семейного реестра государственные органы никогда не прописывают коммерческие или ведомственные названия больниц — там фиксируется исключительно сухой административный округ или муниципалитет.
— Именно так, — Кэйко посмотрела ему прямо в глаза. — Роды проходили в родильном отделении огромного госпиталя при медицинском университете в Синдзюку… Да-да, Синья, это твоя собственная родная альма-матер.
Цуюки на секунду замер, его веки широко распахнулись от удивления, и он несколько раз тяжело, понимающе кивнул головой, после чего вновь опустил взгляд к гербовой бумаге.
— Что ж, теперь вся картина окончательно склеилась. Это ведь был и университет Тосихиро. Обладая колоссальными связями среди профессуры и имея огромный пул знакомств на старших курсах медицинской академии, он без особого труда сумел задействовать нужные рычаги и гарантировал своей беременной тайной любовнице полную безопасность и лучшие места в клинике.
— Да, всё именно так и было, — подтвердила Кэйко. — По словам Юкари, Тосихиро лично вышел на своих старших коллег и ведущих практикующих акушеров-гинекологов, полностью подготовил весь операционный план и организовал процесс на высшем уровне. Благодаря этой протекции роды прошли идеально, и на свет появилась абсолютно здоровая девочка. Но этот счастливый финал оборвался мгновенно. Ровно на пятые сутки Юкари вместе с ребёнком официально выписывают из палаты, они уезжают на съемную квартиру в Сугинами, а ещё через два дня этот младенец внезапно и скоропостижно умирает.
Детектив плавно сместила палец чуть ниже по листу, указывая на жирный штамп «Исключена из списков живых», под которым скрывалось зловещее слово: «Смерть».
Дата кончины — ровно через семь дней после родов. Местом фиксации смерти значился район Сугинами. Лицом, официально зарегистрировавшим этот трагический факт в муниципалитете, выступала сама Наруми Амакава.
— Господи… Представить страшно, через какой ад пришлось пройти этой несчастной женщине, — глухо произнёс Цуюки, и в его голосе проступила неподдельная, чистая человеческая скорбь. Мысль о матери, вынужденной собственными руками хоронить своего новорожденного, только что появившегося на свет младенца, отозвалась в его сердце глубокой, щемящей болью.
Глядя на то, как искренне сопереживает скорбь матери, потерявшей своего новорождённого ребёнка Цуюки, Кэйко лишь медленно и выразительно покачала головой из стороны в сторону.
— Нет, Синья. Откинь эти мысли в сторону. Всё было совсем не так. Родная дочь Юкари Накадзавы никогда не умирала. Она жива.
Цуюки аж отпрянул назад, и его челюсть буквально отвисла от изумления:
— Что?! Что за чушь ты несешь? Как это «не умирала»?
— Вспомни, о чем я рассказала тебе в самом начале нашего разговора, — Кэйко слегка подалась вперед, понизив голос до шепота. — Я ведь четко обозначила: Йока сегодня днём официально наняла мое сыскное агентство для проведения масштабных розыскных мероприятий. И если бы ты сейчас мог услышать, какими именно словами, точь-в-точь копируя её интонации, она озвучила мне своё техническое задание… Она посмотрела мне прямо в глаза и твёрдо произнесла: «Госпожа детектив, я требую, чтобы вы приложили все силы и нашли мою родную дочь… Ту самую девочку, которая по всем официальным государственным архивам числится погибшей через неделю после родов».
— Постой, — Цуюки лихорадочно попытался навести порядок в мыслях. — Но это ведь бред. Может, она просто имела в виду, что за эти годы была утеряна могила ребёнка, и она мечтает разыскать место, где упокоен её прах?
— Нет, Синья, исключено. Юкари на сто процентов уверена, что её ребёнок жив, дышит и прямо сейчас существует где-то в этой стране под чужим именем. И в ту секунду, когда она произнесла это, меня словно громом поразило. Вся моя аналитическая матрица перевернулась. Ты только вдумайся, какая чудовищная, фантастическая конвергенция произошла в этом кабинете! Финальная цель того расследования, которое мне официально заказали и оплатили престарелые супруги Асо — поиск их живого внука, — и цель, ради которой меня сегодня наняла беглая сектантка Юкари Накадзава, слились в одну общую миссию. Мы ищем одного и того же живого подростка.
Кэйко сделала небольшую паузу, словно давая ему возможность переварить масштаб этого совпадения, после чего открыла блокнот.
— Давай я пошагово, с самого начала перескажу тебе ту поразительную историю её тайных родов и последующего исчезновения младенца, которую Юкари без утайки выложила мне сегодня во время нашего ланча.