Точка обзора писателя Уэхары и Юри располагалась на высоте, значительно превышающей пятьдесят метров над уровнем моря — на верхнем ярусе подвесного пролета моста. С точки зрения репортажной работы это была лучшая, идеальная локация, о которой только мог мечтать журналист. С этой позиции их объективам открывался роскошный панорамный обзор на все триста шестьдесят градусов: по левую руку раскинулись кварталы Сибауры, прямо перед ними лежали зелёные контуры садов Хамарикю, а по правую сторону — уходили к горизонту набережные Тоёсу и пустые терминалы Харуми.
Из-за того, что в момент их последнего звонка связь трещала и времени на подробные разъяснения у отряда практически не оставалось, тактическая инструкция, которую Кэйко успела передать писателю, была лаконичной: «Просто сообщай нам точное время движения паводка с шагом в одну минуту». Уэхара не имел ни малейшего представления, какой именно план собирается реализовать на воде Цуюки после преодоления дедлайна, но его профессиональный долг требовал одного — неотрывно держать объектив наготове и зафиксировать любые изменения, которые начнут происходить в акватории после прибытия штамма.
В том, что мутный бактериальный вал ворвется в залив строго по центру — через систему речных каналов, — сомнений не было, и репортёры подсознательно просчитали, что их главный съемочный шанс будет длиться ровно до того момента, пока эта масса воды не пронесется под Радужным мостом. Единственным поводом для беспокойства оставался критический дефицит освещения. Предрассветное зеркало океана в этот час казалось абсолютно чёрным монолитом, и Уэхара прекрасно понимал: если в эту черную воду сейчас просто начнет вливаться пресная «тёмно-зелёная» масса штамма, визуальный контраст на пленке окажется ничтожным и кадры получатся блеклыми. И когда вставал вопрос о том, удастся ли вообще превратить этот момент в сенсационный, заслуживающий самого пристального внимания видеосюжет, писателя начинали терзать серьёзные сомнения, Уэхара не был до конца уверен в успехе.
Писатель в очередной раз быстро сверил по экрану ноутбука текущие координаты дрейфующих маркеров, передал по телефону Кэйко, что голова паводка выйдет к границам садов Хамарикю ровно через одну минуту, после чего крепко перехватил цифровой фотоаппарат и до боли в глазах уставился на север.
Услышав его доклад о времени, Юри тоже мгновенно перешла в состояние полной боевой готовности. Она вплотную прижалась всем телом к металлическим перилам ограждения моста, жёстко зафиксировала локти ради максимальной стабилизации кадра и поймала в прицел объектива северный сектор залива.
Бдительно, затаив дыхание выжидая решающего мгновения, Уэхара был свято уверен: если в этой тёмной воде и произойдут какие-то визуальные изменения, то они обязаны начаться где-то далеко впереди, на линии горизонта. Кто бы мог подумать, что сокрушительная огненная вспышка родится вовсе не там, а прямо под их ногами — у самого подножия гигантских опор моста. Абсолютно чёрная океанская гладь в одну микросекунду взорвалась ослепительным сине-алым пламенем, и этот огненный вал бурлящей волной с ревом пронесся под дорожным полотном, на котором они стояли.
Точную координату первоначальной детонации с их высоты определить было невозможно, но траектория пламени указывала на то, что эпицентр находился строго на воображаемой прямой линии, соединяющей пилоны моста с территорией Шестого форта. Созерцая, как эта новорожденная стена огня, подобно всепожирающему степному пожару, на безумной скорости разворачивается во все стороны, стремясь к северной оконечности залива, Уэхара не сдержался и громко, во весь голос закричал от дикого восторга.
Это фантастическое сине-красное пламя неслось по водной глади, не выделяя ни единой струйки черного дыма. Зрелище было настолько масштабным, красивым и безупречным, что писателю отчаянно хотелось пуститься в пляс прямо на асфальте. Его сердце бешено заколотилось в груди, дыхание перехватило, а в душе вспыхнул пожар невероятного вдохновения. Все беспочвенные опасения Уэхары оказались напрасными. Залитые этим избыточным, бьющим в глаза светом, его руки мелко, судорожно подергивались, и он никак не мог унять эту дрожь, мешающую удерживать видеокамеру.
Юри то и дело взволнованно бормотала себе под нос бессвязные слова: её душа была переполнена бешеной благодарностью судьбе за то, что ей выпал уникальный шанс отснять этот запредельный, исторический пейзаж. Непрерывно повторяя: «Что это?..», «Я не верю своим глазам! », «Да быть того не может!», девушка хаотично, без разбору переводила объектив фотоаппарата из одного сектора в другой, в полном упоении без остановки нажимая на кнопку спуска затвора.
Один мощный язык пламени устремился строго на север, заживо выжигая акваторию у причалов Такэсиба, другой — с гулом пронесся под пролетами моста Фудзими-баси и огненным тараном врезался в сеть городских каналов района Тоёсу. Объективы их камер метались из стороны в сторону, тщетно пытаясь разорваться между десятками полыхающих локаций. Сталкиваясь лицом к лицу с этой беспрецедентной, невиданной в истории планеты панорамой, их нервная система работала на пределе возможностей.
Несколько лет назад Уэхаре довелось монтировать репортаж о крупной экологической катастрофе: тогда у побережья сел на мель гигантский танкер, вылившаяся сырая нефть загорелась, и море превратилось в полыхающий ад. Но те кадры из хроники новостей были наполнены удушливыми тучами жирного чёрного дыма, транслируя в мир лишь зловещую, грязную атмосферу тотального разрушения. Огонь, который бушевал под ними сейчас, напротив, обладал какой-то священной, абсолютной безмятежностью. Это пламя было кристально чистым, оно не коптило, не загрязняло воздух и сохраняло видимость безупречной, заливая всю ночную бездну призрачным неоновым сиянием космической красоты. Это была величайшая, уникальная световая иллюминация, созданная самой природой.
В то время как северный огненный фронт на полной скорости атаковал акваторию у садов Хамарикю, восточное крыло пожара, пропетляв по лабиринтам водных каналов Харуми, Тоёсу и Ариакэ, совершило крутой разворот на юг и теперь стремительно накрывало приморский парк Вакасу — теперь это можно было легко спрогнозировать.
Траектории двух этих бушующих огненных потоков, разделявшихся на северное и восточное крыло, делали тактический замысел абсолютно прозрачным. Пламя шло наперерез — оно выдвигалось к устьям Сумиды и Аракавы, чтобы зажать паводковые воды в клещи и организовать тотальный встречный бой против миллиардов клеток антарктического штамма.
Что произойдет в ту секунду, когда эти сине-красные стены огня столкнутся в лоб с густой изумрудно-зелёной массой цианобактерий? Уэхара, для которого художественная фотография давно была главным жизненным хобби, принялся лихорадочно просчитывать варианты, опираясь на классическое физическое правило оптического смешения цветов RGB. Как известно, практически любой оттенок в нашей реальности можно искусственно синтезировать путём смешения трёх базовых спектров — красного, зеленого и синего. Красный плюс зелёный дают сочный жёлтый, зелёный в паре с синим рождают лазурный, а при слиянии красного и синего получается насыщенный фиолетовый... Но, если соединить все три базовых спектра одновременно и в равных долях — на выходе получится чистый белый свет.
А белый цвет в теории оптического излучения эквивалентен абсолютной прозрачности — полному отсутствию цвета. И Уэхара в своём воображении уже рисовал красивую, мирную картину: ядовито-зелёный бактериальный поток просто вваливается в сине-красный огненный океан, их спектры аннигилируют, и штамм безболезненно растворяется в воде, превращаясь в прозрачную «пустоту». Полное, стерильное обнуление угрозы.
Однако та реальность, которая спустя мгновение развернулась прямо перед их глазами, была бесконечно далеко от этой тихой поэтичной фантазии. Мост содрогнулся от звуков, наполнивших пространство: перед репортёрами предстала кошмарная, неописуемая панорама буддийского ада Авичи.
Ровно в расчетный час из-за правого изгиба канала Хамарикю вырвался густой изумрудно-зелёный паводковый вал. И в ту самую секунду, когда эта мутная биологическая жижа лицом к лицу столкнулась с ревущим океаном огня, над заливом пронесся коллективный, сокрушительный вопль тотального, смертного отчаяния.
Разум писателя прекрасно понимал, что простейшие одноклеточные организмы физически не имеют голосовых связок и не способны издавать звуки. И тем не менее Уэхара был готов поклясться памятью: этот жуткий, истошный предсмертный крик миллионов клеток ...отчетливо долетел до его ушных раковин. Более того, эта ментальная звуковая волна с такой силой впечаталась в его сознание, что у него перехватило дыхание. Не оборачиваясь и продолжая неотрывно смотреть в видоискатель, он глухо спросил у Юри:
— Ты... ты тоже это слышала?
Девушка, чей мозг зафиксировал тот же самый телепатический маркер, ответила без малейшего промедления:
— Да. Они кричат. Это был предсмертный вопль.
Вероятность того, что два независимых человека в одну и ту же секунду станут жертвами абсолютно идентичной слуховой галлюцинации, в математической статистике стремилась к нулю. Это была реальность.
За мгновение до того, как пресноводная масса штамма соприкоснулась с огненным барьером по правую сторону от причала Такэсиба, вся эта колоссальная изумрудная биомасса начала на глазах менять форму, претерпевая жуткую, противоестественную метаморфозу. Отдельные клетки цианобактерий не обладали разумом. Но когда их численность перешагнула отметку в триллионы и квадриллионы единиц, этот массив родил мощное общее ментальное ядро — единую душу колонии. Точно так же, как крошечные муравьи в огромном муравейнике, эти бактерии сформировали единый коллективный разум, способный к целенаправленным и скоординированным тактическим действиям.
Биологическая масса штамма мгновенно уплотнилась, превратившись в единый, плоский изумрудный монолит, фрактально напоминающий гигантского океанского ската-хвостокола. Почувствовав смертоносный жар подбирающегося пламени, это существо в ярости взвилось над водой, вскинув вверх свою зелёную змеиную голову, но бушующий огонь мгновенно прорвал его оборону и начал заживо выжигать его брюхо. Изумрудный монстр свечой взмыл в стратосферу и снова огласил залив пронзительным, режущим слух ультразвуковым криком.
И в этом новом вопле отчётливо фиксировался маркер бесконечной, удушливой горечи поражения. Собрав миллиарды своих субатомных клеток в один кулак и подчинив их единой воле, это древнее существо перед гибелью швырнуло в сторону Радужного моста мощный, концентрированный сгусток своих мыслеформ. Оно транслировало информацию не через лингвистические цепочки слов, а напрямую проецировало куски своей умирающей души в их грудные клетки, заставляя человеческий мозг мгновенно и без остатка поглощать весь этот массив чужеродной информации. Это был грубый, насильственный ментальный штурм.
Находясь на самой передовой этого кризиса, Уэхара и Юри полностью приняли на себя этот предсмертный манифест погибающего штамма.
Писатель в долю секунды расшифровал и осознал всю палитру чувств, содержащуюся в этом ментальном ударе. И чтобы окончательно верифицировать свои выводы и убедиться в отсутствии личных ошибок перевода, он снова быстро повернулся к девушке:
— Что именно они пытаются нам сказать, Юри? Как ты это понимаешь?
— Если перевести это на наш язык одной фразой... То это их прощальная, жалоба на несправедливость Создателя, — тихо ответила она.
Этот точный, бьющий в самую суть ответ подтвердил: их мозг принял абсолютно идентичный сигнал.
Методично дешифруя непрерывные волны телепатических криков, Уэхара шаг за шагом восстанавливал подлинную мотивацию антарктического монстра. В основе его философии лежали три маркера: дикая зависть к людям, горечь нереализованного потенциала и тотальное отчаяние.
Эти древние бактерии были свято уверены, что именно они являются истинными избранниками вселенной, венцом эволюции Мультивселенной, призванными покарать человечество. Они спускались по руслам рек подобно карающему железному молоту, чтобы стереть с лица Земли цивилизацию людей, которые посмели предать законы живой природы и отказались от естественного растительного образа жизни. До дедлайна оставались считанные мгновения, на востоке уже занимался рассвет. Стоило солнцу подняться над горизонтом и залить их клетки первыми лучами света, как процесс фотосинтеза увеличил бы их биологическую силу в миллионы раз, сделав штамм абсолютно непобедимым. Они шли к триумфу, не сомневаясь в своей правоте, и были уверены, что ни одно существо во Вселенной не посмеет встать на их пути...
И вот теперь, когда они на полной скорости летели по этой дороге триумфа и финишная черта уже была перед их глазами, они внезапно столкнулись с панорамой, от которой хотелось зажмуриться и закричать от ужаса.
— ...Океан! Океан горит! — билось в их коллективном разуме.
Это был сокрушительный, мгновенный крах всех надежд — ситуация, когда тебя в одну секунду швыряют из рая на самое дно преисподней.
Вся гигантская акватория устьев Сумиды и Аракавы превратилась в ревущее море огня, полностью заблокировав им выход к операционному простору. Такую безупречную ловушку невозможно было организовать примитивными силами людей — в этой конфигурации отчётливо фиксировался почерк и умысел того самого великого невидимого Монолита, который стоял за всей экосистемой планеты. Столкнувшись с этим предательством среды, штамм огласил залив воплем тотального отчаяния.
Вся их спесь и гордость от статуса «избранников Божьих» разлетелись в мелкие дребезги. Они были уверены, что чутко угадали волю Создателя, и шли истреблять людей ради высшего блага Земли, но Лесной Монолит отверг их жертву. Вместо благословения природа лёгким движением руки навесила на этот штамм клеймо бунтовщиков-отступников и без малейших колебаний приговорила всю многомиллиардную популяцию к немедленной утилизации через сожжение.
В памяти Уэхары в этот драматичный миг неожиданно всплыла знаменитая ветхозаветная притча о Каине и Авеле из книги Бытия.
Как известно, старший брат Каин принес в дар Богу плоды своего тяжелого земледельческого труда, однако Господь отверг это подношение. В то же время младший брат Авель пожертвовал Творцу лучших первородных ягнят своего стада и удостоился высшей божественной благодати и любви. Осознав, что Создатель обделил его вниманием, обратив свой взор на младшего брата, Каин в приступе дикой, удушливой зависти совершил первое на Земле убийство — зарезал Авеля...
Писатель отчётливо понимал, что те эмоции, которые сейчас разрывали коллективный разум гибнущих бактерий, один в один копировали ментальный статус Каина за секунду до того, как он пролил кровь брата.
Изумрудно-зелёный монстр, подхваченный мощным восходящим термическим потоком воздуха от пожара, в последний раз высоко взвился над заливом и, описывая траекторию падения, эта уродливая масса начала стремительно распадаться на куски, разбрасывая мелкие биологические фрагменты по всему небу. И в эти секунды Уэхаре и Юри показалось, что эти летящие искры биомассы прямо в воздухе на глазах начинают обрастать плотью, принимая очертания сотен человеческих тел — и это призрачное воинство людей, объятое ревущим пламенем, оглашало предсмертную высь истошными стонами и криками боли...
Эта картина в точности воспроизводила самые страшные средневековые гравюры с описанием адских мук, которые писателю когда-либо доводилось видеть в исторических книгах.
Уэхара прекрасно понимал, что вся эта жуткая человеческая антропоморфная панорама над заливом — вовсе не материальная реальность. Это была прощальная, яростная ментальная иллюзия, которую гибнущий штамм напоследок силой вбивал в их органы восприятия. Умирая, древнее существо напоследок транслировало репортёрам тот самый виртуальный кошмар, который оно так мечтало реализовать в физическом мире живых.
Оставив этот прощальный адский сувенир на память, гигантская колония антарктических бактерий полностью сгорела, рассыпалась на пепел и серым дождем рухнула в воду, не оставив после себя ни единого следа.
Столкнувшись с этим финалом, который правильнее всего было назвать смертью от бессильной ярости и досады, Уэхара ощутил внутри себя кошмарное, гнетущее послевкусие. Это древнее существо, искренне считавшее себя орудием в руках Бога, в момент своего падения окончательно ступило на путь дьявола... И та бешеная, неистовая ментальная одержимость, с которой оно цеплялось за жизнь, исключала версию, что эту угрозу можно раз и навсегда похоронить одной лишь физической смертью клеток.
Мириады микроскопических останков и пепла, поднимавшиеся над заливом вместе с густым водяным паром, начали причудливо преломлять предрассветные лучи, из-за чего всё небо над Токио засияло фантастическим спектром, похожим на поминальный заупокойный венец из цветов.
Над столичной агломерацией наконец занялся полноценный рассвет — солнце медленно выползало из-под линии горизонта. И ровно в те минуты, когда первые утренние лучи коснулись океанской глади, метановый пожар, полностью уничтоживший биологическую угрозу, начал плавно затихать. Вскоре последние языки пламени беззвучно погасли, и Токийский залив снова стал таким же спокойным и тихим, как обычно.