Это случилось весной следующего года после той кошмарной массовой гибели сектантов.
Когда установленный врачами срок родов прошёл уже на несколько дней, у Юкари наконец начались регулярные, отчетливые схватки. Она подхватила заранее собранные сумки с вещами первой необходимости и на первом же пойманном такси помчалась в университетский госпиталь, в котором все эти месяцы исправно проходила амбулаторные осмотры. После быстрого первичного осмотра дежурный акушер принял решение о немедленной госпитализации, и уже ближе к ночи Юкари лежала на жёсткой медицинской кушетке в родильной палате.
В такой ситуации рядом с любой нормальной женщиной в обязательном порядке находится кто-то из близких, но она была абсолютно одна. Ни законного мужа, ни родственников, ни единой живой души вокруг. У неё не оставалось даже близких друзей, на чье плечо можно было бы опереться, а ещё каких-то полгода назад у неё в паспорте не было даже элементарной гражданской прописки. Юкари до сих пор ментально не могла свыкнуться со своим новым легальным статусом и чужим именем Наруми Амакавы — в её сознании напрочь отсутствовало физическое ощущение того, что эта чужая паспортная личина имеет к ней хоть какое-то отношение.
Для неё это были роды на положении невидимого призрака, фантома без прошлого. Тем не менее биологический процесс прошёл безупречно: в ходе нормального, естественного родоразрешения она произвела на свет здоровую девочку весом ровно 2600 граммов.
Акушерское отделение этого огромного столичного госпиталя буквально светилось и дышало концентрированным, искренним человеческим счастьем. Счастливые отцы и заплаканные бабушки круглосуточно дежурили в палатах, бережно передавали друг другу завернутых в кружева младенцев, без конца фотографировали их на телефоны, и каждый угол этого здания был насквозь пропитан тёплыми улыбками и радостным смехом.
Но рядом с койкой Юкари не было никого, кто мог бы разделить с ней эту радость и благословить появление на свет её маленькой дочери. И каждый раз, когда она пыталась мысленно заглянуть на несколько месяцев вперед и спрогнозировать их дальнейшую жизнь, леденящий страх и чувство абсолютной беспомощности сжимали её сердце с новой, неодолимой силой.
Пока она оставалась в стенах послеродовой палаты, ситуация ещё казалась терпимой. Едва подходило время кормления, в дверях появлялась улыбающаяся медсестра с младенцем на руках, которая окружала её мягкой профессиональной заботой, попутно выдавая четкие, понятные инструкции о том, что и как нужно делать в первые дни.
Но Юкари с ужасом понимала: стоит ей переступить порог госпиталя и вернуться в свою пустую, холодную шестиметровую конуру в Сугинами, как этот защитный барьер рухнет. Ей придётся тащить всё это в одиночку. Рядом не будет ни единого человека, способного дать совет или подсказать верный шаг.
«Господи, неужели я действительно смогу справиться с этим? Хватит ли у меня сил?» — стоило ей на секунду задуматься о той лавине материнских обязанностей, которая неизбежно раздавит её сразу после выписки, как тело Юкари начинало мелко, судорожно дрожать от экзистенциального ужаса.
Далеко не каждая женщина, прижимая к груди новорождённого ребёнка, автоматически испытывает прилив безусловного, лучезарного счастья. Огромный процент молодых матерей под действием гормонального шторма и дикой ответственности проваливается в глубокий, удушливый омут послеродовой депрессии. Но обычные женщины в такие минуты могут выплакаться на плече у любимого мужа или попросить поддержки у любящей семьи — и этот кошмар постепенно отступает, уступая место уверенности в собственных силах. В ситуации с Юкари никакого спасительного круга не существовало — чёрная, липкая тревога просто день за днём глухим слоем пепла оседала на самой глубине её израненной души.
Она была не в силах сдержать эту непрекращающуюся внутреннюю дрожь. Поздней ночью, когда всё отделение погружалось в сон, Юкари часами сидела на кровати и беззвучно глотала слёзы. Дошло до того, что она сама плакала навзрыд в разы чаще и дольше, чем её новорожденная дочь.
Но в разгар этого затяжного психологического кризиса совершенно случайное стечение обстоятельств внезапно подарило ей неожиданного собеседника.
Прямо в самом центре акушерского корпуса, аккурат напротив лифтового холла, располагался просторный общий лаунж, выполнявший функцию зоны ожидания для родственников, ожидавших окончания родов. В дальнем углу этой комнаты был смонтирован бесплатный кофейный уголок, где для всех пациентов и гостей всегда были аккуратно выставлены бесплатные прохладительные напитки и термосы с чаем. Любая роженица могла в любое время суток свободно зайти туда, чтобы перевести дух.
И вот в один из таких вечеров Юкари, отрешенно сидевшая в глубоком кресле у окна и мелкими глотками пившая сок из бумажного стаканчика вдруг услышала тихий, вежливый голос. К ней обратился седовласый, интеллигентный джентльмен, которому на вид можно было дать около шестидесяти лет:
— Простите, сударыня. Возле вас свободно? Я могу присесть?
Именно в этот день в лаунже был настоящий аншлаг — практически все стулья и диваны были плотно оккупированы взволнованными родственниками рожениц, и этот пожилой мужчина, бережно сжимавший в руке точно такой же бумажный стаканчик, просто отчаялся найти хоть какое-то свободное место в зале.
На его породистом, умном лице отчётливо читалась какая-то глубокая, сокрушительная и абсолютно чужеродная для праздничных стен роддома скорбь. Вглядевшись в эти полные тихой боли глаза, Юкари подсознательно ощутила мощный укол ментального родства: ей показалось, что этот незнакомец, как и она сама, заперт внутри какого-то своего персонального ада. Она мягко кивнула и подвинулась в кресле: «Да, конечно, присаживайтесь, пожалуйста».
После дежурных вежливых фраз между ними совершенно естественно завязалась неторопливая, доверительная беседа.
Седовласый мужчина негромко рассказал, что приехал сюда, чтобы поддержать свою родную дочь во время тяжёлых родов. Операция была экстренной, врачам пришлось делать срочное кесарево сечение, и он буквально пару минут назад лично держал на руках своего новорожденную внучку. Но несмотря на то, что на свет появился его первая, долгожданная наследница, старик говорил об этом очень скупо, неохотно, а истинную причину своей пугающей, трагической грусти так и не раскрыл.
Зато он оказался феноменальным, идеальным слушателем. Мужчина практически всё время молчал, но то, с каким глубоким, искренним состраданием он впитывал каждое её слово, и то, какими тёплыми, отеческими интонациями он мягко подбадривал её в паузах, полностью сорвало у Юкари все внутренние замки. Девушка, обычно скрытная и нелюдимая, внезапно поймала прилив абсолютного красноречия. Слово за словом она без утайки вывалила этому незнакомцу всю свою бедственную жизненную ситуацию: призналась, что осталась на всем белом свете круглой сиротой, что отец её ребёнка трагически погиб ещё до родов, и что она до одури, до судорог в кулаках боится, что не сможет поднять дочку в одиночку, не имея за душой ни гроша.
Разумеется, в этом потоке откровений содержалась изрядная доля вынужденной лжи, продиктованной её нелегальным положением беглянки, но та часть, которая касалась её тотального, удушливого одиночества и животного страха перед будущим, была чистой, абсолютной и звенящей правдой.
Пожилой джентльмен молча выслушал её исповедь до самого конца, после чего тяжело, со значением произнёс:
— Да уж… Наша жизнь — слишком запутанная и сложная штука, её не свяжешь одной простой верёвкой. Истинное счастье и кромешный кошмар в нашем мире всегда разделяет лишь тончайшая линия шириной всего в один бумажный лист.
Юкари тогда ещё не могла до конца расшифровать истинный, пугающий подтекст этой фразы, но эти слова почему-то отозвались в её душе мощным, вибрирующим эхом. В её голове даже промелькнула безумная, отчаянная мысль: «Господи, если бы у меня был такой отец… умный, сильный, понимающий… насколько легче и увереннее я бы шла по этой земле». В этот миг ей до боли в суставах захотелось просто разрыдаться и прильнуть к его плечу, вымаливая защиту.
Спустя пять суток после родов организм Юкари полностью пришел в норму, и врачи официально оформили документы на выписку. Так и не спросив имени своего седовласого собеседника, с которым они за эти дни провели ещё несколько тихих бесед в лаунже, она покинула стены клиники, села в такси и уехала на съемную квартиру в Сугинами.
Она вошла в пустую комнату, расстелила прямо на татами крошечный детский матрасик, бережно опустила на него свою 2600-граммовую дочурку и осторожно сжала её крохотные, беззащитные пальчики в своей ладони… Но внутри её груди не вспыхнуло абсолютно ничего. Никакой лавины материнского тепла или безусловной любви к своему первенцу она не почувствовала.
Да и откуда там могло взяться место для любви, если всё её внутреннее пространство до самых краев было затоплено бурлящим, удушливым гейзером леденящего отчаяния и панического ужаса перед нищетой?
Те деньги, которые Тосихиро успел оставить ей на первое время перед своей гибелью, стремительно таяли и уже практически подошли к концу. Никакой работы у неё не было, а из-за отсутствия нормального образования, дипломов и элементарных профессиональных квалификаций найти хоть какой-то легальный источник дохода в Токио было невыполнимой задачей. Единственное, что связывало её с этим миром, — это фальшивый, ворованный паспорт на чужое имя…
Для девчонки, которая с раннего детства не видела ничего, кроме изолированной жизни внутри тоталитарной коммуны, задача выжить в огромном социуме в возрасте двадцати пяти лет оказалась неподъемной — у неё попросту априори отсутствовали базовые механизмы социальной адаптации. И как бы сильно она ни презирала и ни ненавидела все те безумные порядки, которые царили внутри общины её матери, сейчас Юкари испытывала к самой себе лишь глухую, яростную жалость — из-за осознания того факта, что за пределами этих сектантских стен она является абсолютным, беспомощным нулем. Когда она только планировала свой побег и за запертыми дверями принимала решение о десантировании в реальный мир, её распирала абсолютная, железобетонная уверенность в собственном успехе. Но теперь до неё дошла страшная истина: вся эта её былая смелость была лишь иллюзией, державшейся сугубо на мощном финансовом и интеллектуальном плече Тосихиро Асо. И стоило ей потерять эту единственную точку опоры, как её вера в себя в одно мгновение рассыпалась в мельчайшую пыль.
Она понятия не имела, за что хвататься. Стоило младенцу зайтись в очередном приступе плача, как Юкари в полной панике начинала метаться по углам шестиметровой комнаты, абсолютно не понимая, как успокоить ребёнка, и её каждую секунду истязал один и тот же животный страх: «Я чудовище. Я никчемная мать. Из-за моей тупости этот ребёнок прямо сейчас просто умрёт у меня на руках».
В её голове зрел тяжёлый ментальный кризис. Девушка начала искренне, до зубовного скрежета ненавидеть этот пресловутый «Божий суд»: она не понимала, по какому капризу судьбы этот проклятый выбор оставил жить именно её эгоистичный силуэт, в то время как все остальные послушницы отправились в могилу. Ей казалось, что было бы в тысячу раз лучше, если бы яд из алых ягод придушил в тот июльский вечер и её саму.
Да и ту участь, на которую она обрекла собственную новорождённую дочь, Юкари считала глубоко несчастной и жалкой. Ребёнок появился на свет в декорациях тотального нелегального хаоса, у него не было законного отца, а у его глупой, дефективной матери не было ни единого шанса научить эту девочку стойко бороться за своё место под солнцем. Впереди этот плод ждала лишь беспросветная мгла. Это был замкнутый круг.
Тот проклятый родовой маркер неудач, этот чёрный генетический фактор, который когда-то придушил жизнь её бабки, а затем сломал судьбу её матери Ниимуры Киёми, теперь в третьем поколении намертво зажимал в тиски её собственное дитя. Несчастная карма рода Накадзава была непреклонна. И если Юкари по-настоящему, ультимативно желала навсегда перерубить эту цепь страданий, у неё оставался лишь один логический выход… Ребёнку было бы лучше вообще никогда не рождаться на этот свет… Но раз уж эта девочка совершила свой первый вдох…
На исходе вторых суток после выписки из роддома, Юкари, сойдя с ума от бессонницы и паники, с искаженным от ужаса лицом принялась мысленно примерять к реальности сценарий самого страшного, непоправимого исхода... Но именно в этот критический момент судьба внезапно протянула ей руку помощи. Провидение буквально в самую последнюю секунду решило простереть над ней свои крылья.
Это случилось глубоким, предзакатным вечером.
Резкий, заливистый звук дверного звонка заставил Юкари вздрогнуть. Она медленно поднялась с татами, на не слушающихся ногах дошла до прихожей и осторожно прильнула глазом к стеклу дверного глазка. На внешней галерее общего коридора стоял незнакомый мужчина.
Он был облачен в безупречно скроенный, дорогой деловой костюм, а его мужественное, волевое лицо дышало абсолютной, железобетонной уверенностью высококлассного профессионала, который привык щелкать любые сложные задачи как орехи.
— Кто там? Что вам нужно? — через закрытую дверь спросила Юкари.
Из коридора донесся спокойный, подчеркнуто вежливый и ровный мужской голос:
— Вы ведь госпожа Наруми Амакава, я не ошибся? У меня к вам есть одно крайне конфиденциальное и очень серьёзное дело. Нам необходимо поговорить.
Юкари медленно скинула цепочку безопасности, повернула замок и распахнула дверь. И в ту самую долю секунды, когда она лицом к лицу столкнулась с этим человеком, в её сознании, глубоко травмированном прошлыми сектантскими догмами, яркой неоновой вспышкой отпечаталось одно-единственное слово: «Апостол». Ей на каком-то чистом, интуитивном уровне показалось, что перед ней стоит не просто человек, а сакральный посланник высших сил.
Она безропотно пропустила ночного гостя внутрь своей квартиры. Мужчина прошёл в комнату, аккуратно опустился на колени в традиционную позу вежливого приветствия прямо перед матрасиком, на котором тихо посапывал младенец, и на его суровом лице на миг проступила удивительно мягкая, тёплая улыбка: «Какая очаровательная, чудесная у вас малышка». После чего он развернулся корпусом к Юкари и, низко, почтительно склонив голову, произнёс:
— Госпожа Амакава, я прибыл к вам с огромной просьбой.
«Просьба?.. — Юкари в полном оцепенении застыла посреди комнаты. — О чем может просить меня этот сильный, роскошный человек? Что такая ничтожная, раздавленная мать, как я, вообще способна сделать для этого мира?»
И пока она судорожно пыталась переварить происходящее, мужчина без лишних обиняков озвучил суть своего фантастического предложения:
— Я прибыл сюда в качестве официального и полномочного доверенного лица одного очень влиятельного человека. Наш благодетель предлагает вам сделку: мы просим вас официально передать этого младенца под наше покровительство и уступить права на ребёнка этому господину.
Эти слова без труда долетели до её ушей, но её перегруженный стрессом мозг напрочь отказался трансформировать этот набор звуков в рациональный смысл. Юкари замерла на месте с таким выражением лица, словно её только что наглухо околдовала старая лиса-оборотень из японских сказок. Она не могла выдать ни единого внятного слова, ни жеста — лишь испуганно и ошеломленно переводила пустой взгляд с незнакомца на спящую дочь.
Увидев, что мать не устраивает истерик и не выставляет его за дверь с криками, мужчина, видимо, расценил этот ступор как молчаливое согласие на переговоры и принялся медленно, пункт за пунктом выкладывать на стол условия их контракта. И эти тезисы постепенно, слой за слоем начали проникать сквозь панцирь её оцепенения и укладываться в её сознании.
Условия выглядели следующим образом:
Девочку немедленно забирает под своё крыло колоссально обеспеченная, благородная семья. Она получит совершенно другое имя, будет расти в атмосфере абсолютной роскоши, а лучшие профессора страны обеспечат ей самый высокий уровень образования, какой только можно купить за деньги... В качестве компенсации за этот трансфер Юкари лично в руки получает астрономическую сумму — двадцать миллионов иен наличными. Причем первые три миллиона в качестве невозвратного аванса мужчина готов выложить на этот стол прямо сейчас... Взамен Юкари обязана завтра утром явиться в местный муниципалитет и официально подать заявление о смерти своей дочери, зафиксировав факт кончины ровно через неделю после родов... Юкари не стоит ни о чём беспокоиться: их благодетель уже задействовал нужные рычаги, и один очень близкий, проверенный врач из университетской клиники уже оформил легальное медицинское свидетельство о смерти плода со всеми печатями... Единственное жесткое условие — Юкари обязана раз и навсегда, до конца своих дней отказаться от любых попыток выйти на контакт с дочерью... Все технические шестеренки этого плана уже смазаны и запущены... От Юкари требуется лишь одно — держать язык за зубами, и тогда эта тайна навсегда останется погребенной на дне архивов…
Интонации этого человека оставались кристально чистыми, спокойными и вежливыми, но за этой безупречной, галантной учтивостью отчётливо проглядывал леденящий, монолитный подтекст: «У тебя нет права выбора. Вариант отказа в этом уравнении отсутствует в принципе». Это было мягкое, но сокрушительное психологическое принуждение.
Оказавшись под действием этого гипнотического напора, Юкари попыталась абстрагироваться от эмоций и сугубо по-своему, рационально структурировать все услышанные пункты.
Несмотря на то, что речь ночного посланника была долгой и изобиловала деталями, вся генеральная суть договора в сухом остатке сводилась всего к двум базовым вехам: маленькая Сэира навсегда переходит на воспитание в ультрабогатый дом под вымышленным именем, а сама Юкари с этого момента полностью обрубает все каналы связи и исчезает из её судьбы.
Окончательно осознав эту матрицу, Юкари судорожно выдохнула, и из её груди вырвался тяжёлый вздох глубокого облегчения.
«Ну конечно… Господи, ну конечно же! Всё именно так и должно быть».
И стоило этому человеку, которого она мысленно окрестила священным апостолом, озвучить своё требование отдать ребёнка, как внутри её сознания окончательно оформилась железобетонная, абсолютная уверенность. Если она проявит эгоизм, пойдёт на поводу у инстинктов и оставит девочку у себя в этой нищей шестиметровой конуре, она просто пустит всю её будущую жизнь под откос. Но если малышка перейдет в руки людей, имеющих колоссальный статус, ресурсы и возможности, Сэира получит шанс вырасти сильной, защищенной личностью и полностью исполнить своё истинное земное предназначение. И в этой системе координат этот ночной визит выглядел не как преступление, а как чистый, явный божий промысел.
Ради того, чтобы спасти дочь от проклятой кармы рода Накадзава и подчиниться этой высшей воле, она была обязана переступить через себя и отпустить это дитя.
К тому же существовал ещё один скрытый, колоссальный фактор, который окончательно подтолкнул Юкари к принятию этого исторического решения.
Она уже смутно, на уровне чистой интуиции прекрасно догадывалась, под чью именно крышу сейчас уедет её маленькая Сэира.
Этот «апостол» слишком детально, до мельчайших нюансов владел всей оперативной информацией о её текущем бедственном положении. Если бы Сэира родилась внутри нормальной, среднестатистической японской семьи, в атмосфере достатка и любви, ни один посредник в мире не сунулся бы к матери, сколько бы чемоданов с золотом он ни выставил на стол. Ни одна нормальная мать в здравом уме никогда не отдаст своего первенца чужим людям. Но Юкари находилась в самом низу социальной иерархии — её текущее существование можно было смело охарактеризовать как кромешный, абсолютный ад. Она стояла на самом краю бездны, судорожно соображая, где ей через пару недель взять деньги на оплату аренды этой конуры, чтобы не оказаться с младенцем на улице. Этот ночной посредник явился к ней именно сейчас потому, что его наниматель провел идеальный, гроссмейстерский расчет: он шел на сто процентов уверенный в том, что один лёгкий психологический толчок заставит эту загнанную в угол девчонку сломаться и принять условия.
Соответственно, тот тайный кукловод, который отправил этого человека к её дверям, обязан был досконально знать всю её историю с первого до последнего дня. И под эти параметры в её жизни подходил лишь один-единственный кандидат. Это был тот самый благородный, седовласый пожилой джентльмен из больничного лаунжа, с которым они часами изливали друг другу душу во время послеродовой реабилитации.
Тот самый мужчина, при одном взгляде на которого Юкари подсознательно мечтала, чтобы у неё был такой сильный и любящий отец…
И теперь, когда все кусочки мозаики со щелчком встали на свои места, Юкари наконец-то разгадала подлинную природу той страшной, удушливой скорби, которая лежала на лице старика в роддоме. По всей видимости, в стенах этой клиники разыгралась жуткая семейная драма: его родная дочь, которой делали кесарево сечение, скончалась на операционном столе, а родившиеся внучка тоже протянула недолго и умерла сразу после выписки. И этот несчастный отец и дедушка, в одночасье потерявший абсолютно всё, ради чего жил, сошёл с ума от горя. Он страстно, до ментального безумия пожелал вернуть своих мёртвых близких — и решил устроить этот страшный, противоестественный обмен живых и мертвых, отправив своего агента, чтобы тайно выкупить чужого, здорового младенца и вырастить его вместо погибшей внучки.
И если Сэира станет живым суррогатом и займет это пустующее место в его сердце, это решение полностью закроет все тайные желания самой Юкари.
Отдать дочь этому человеку означало подарить ей путевку в жизнь — её шансы на безопасное, роскошное и счастливое будущее возрастали просто несоизмеримо.
«Да… Я сделаю это. Я отдам свою девочку этому идеальному отцу».
В этой шахматной партии у неё с самого начала не было пространства для манёвра — выбор сузился всего до одного очевидного решения. И Юкари медленно, с абсолютной решимостью сделала один глубокий кивок головой.
Зафиксировав её устное согласие, мужчина без лишних слов раскрыл кожаную папку, достал оттуда заранее отпечатанное официальное соглашение — юридическую расписку об отказе от прав на ребёнка — и протянул ей ручку.
Юкари, действуя словно в полусне под диктовку его ровного голоса, быстро вывела свою подпись на бланке, тем самым скрепив священную клятву «никогда, ни при каких обстоятельствах не нарушать условия конфиденциальности».
— В таком случае, я забираю девочку. Всего вам доброго, — негромко произнёс мужчина.
Он отвесил ей безупречный, глубокий поклон, бережно завернул маленькую Сэиру в легкое шерстяное одеяльце, прижал этот бесценный сверток к своей груди и решительным шагом направился к выходу из квартиры.
Юкари в состоянии абсолютной ментальной прострации, полностью опустошенная, бессильно осела прямо на холодные татами. Прошло несколько долгих, звенящих минут. И вдруг в этой гробовой тишине пустой комнаты ей на какую-то секунду почудился отчетливый, пронзительный детский плач, словно дочь из коридора отчаянно звала свою мать. Этот звук подействовал на неё как удар тока — она словно подброшенная пружиной взвилась на ноги, пулей выскочила из квартиры на внешнюю галерею общего коридора и мертвой хваткой вцепилась в перила, устремив дикий взгляд в пространство расположенного внизу темного переулка.
Там, в самом тупике пустынной, лишенной людей токийской улочки, у тротуара замер солидный, лакированный автомобиль представительского класса глубокого черного цвета.
Дверца машины бесшумно открылась. Мужчина, бережно баюкающий сверток с Сэирой, скользнул на мягкое заднее сиденье, тяжёлая створка захлопнулась, и этот роскошный седан, плавно набрав ход, через мгновение навсегда растворился в неоновом потоке главной городской автомагистрали.
Проводив взглядом последние габаритные огни уехавшей машины, Юкари на ватных, подкашивающихся ногах, медленно, словно зомби, вернулась в свою пустую комнату. Она опустилась на колени перед сиротливо расстеленным матрасиком, бессильно уронила корпус вперед и с головой зарылась лицом вглубь этого детского постельного белья, на котором ещё пару минут назад лежал её ребёнок.
И в эту секунду до её ноздрей внезапно долетел этот едва уловимый, нежный и чистый запах младенца, который ещё сохраняла ткань. И этот триггер окончательно сорвал все плотины: Юкари забилась в судорожных, удушливых рыданиях, и лавина её горьких слез начала стремительно пропитывать этот пустой детский матрас.
В её груди впервые за все эти дни ярким, очищающим пламенем забурлила подлинная, безумная материнская любовь… Но было слишком поздно. Она опоздала. Единственный объект, на который она могла бы излить это великое чувство, был навсегда потерян в лабиринтах Токио.