Контент удален!

Строго следуя договоренности, они забрали герметичный пластиковый контейнер с пробой воды на центральном посту администрации плотины, после чего Цуюки и Кэйко направились выше по течению реки Ураямагава.

Асфальтовая нитка дороги, оставляя по правую руку маслянистую зелёную гладь водохранилища, стремительно уходила вглубь ущелья Ураяма, где через несколько километров превращалась в разбитую, узкую горную тропу, ведущую в сторону давно заброшенной деревни Нагури.

Миновав массивные пролеты моста Ураяма, они заложили финальный круг по периметру водохранилища. Сделать полный круг по периметру водохранилища и вернуться обратно — таков был изначальный расчет Цуюки.

Однако стоило им миновать глухой горный хутор, где всего несколько дней назад Кэйко обнаружила разлагающиеся трупы семьи Хасимото, и переехать через узкий мост, как их дальнейший путь оказался отрезан. Прямо посреди асфальтового полотна тяжело громоздились массивные заградительные барьеры с глухой, недвусмысленной надписью: «ВЪЕЗД ЗАПРЕЩЕН».

От идеи обогнуть озеро пришлось отказаться. Напарникам не оставалось ничего другого, кроме как смириться и развернуть свои мотоциклы в обратном направлении.

Они погнали назад. И когда заброшенное поселение вновь показалось впереди, на этот раз уходя по правую руку от трассы, Кэйко внезапно накрыло липкое, удушливое чувство глубокого внутреннего диссонанса.

Ещё во время самого первого, беглого проезда через эту деревню полчаса назад на подсознательном уровне у неё щелкнул какой-то тревожный триггер. Но сейчас, когда они ехали здесь во второй раз, эта ментальная тревога вспыхнула в груди с десятикратной силой.

Кэйко лихорадочно защёлкала тумблером дальнего света, посылая идущему впереди Цуюки экстренные световые сигналы к остановке.

Синья послушно сбросил скорость и прижал свой тяжёлый байк к небольшому гравийному расширению у обочины. Едва поравнявшись с ним, Кэйко заглушила мотор, сдернула шлем и тяжело опустила его прямо на бензобак.

— Что случилось? С мотоциклом проблемы? — нахмурился Цуюки, пытаясь понять причину этой внезапной паники.

— Здесь… здесь творится что-то не то, Синья, — Кэйко тяжело дышала, её лицо побледнело. — Атмосфера… Сама аура этого места полностью изменилась. Всё совсем не так, как было, когда я приехала сюда впервые.

Она говорила сбивчиво, бросая полные дикого подозрения и страха взгляды в глубь серых деревенских крыш.

— Ты хочешь сказать, что обстановка в посёлке принципиально отличается от твоего прошлого визита? Это ты имеешь в виду?

— Да я не знаю, может, это просто глупые нервы, но… Посмотри сам. Отсюда полностью, до единого вздоха, исчезли любые признаки присутствия живых людей. Словно всякая жизнь в этих стенах просто растворилась…

Человек, попавший в этот заброшенный горный угол впервые, наверняка не заметил бы ничего странного. Но для Кэйко, которая вернулась в эти декорации спустя всего пару дней, тончайшие, едва уловимые изменения в пространстве ощущались почти физически — кожа буквально горела от этого противоестественного безмолвия.

— Давай пройдемся пешком, — коротко бросил Цуюки, глуша мотор своего литрового монстра. — Раз уж мы всё равно здесь, я хочу хотя бы со стороны, своими глазами взглянуть на фасад дома этого Хасимото.

Синья уверенно шагнул с гравия на асфальт и размашистым, широким шагом направился к первым постройкам. Кэйко двинулась следом, вновь углубляясь в узкий лабиринт деревенской улочки, разрезавшей хутор строго насквозь. Тот путь, который во время своего прошлого визита она медленно и лениво преодолела за рулем арендованного автомобиля, теперь они мерили шагами.

Как бы медленно ты ни ехал на машине или мотоцикле, пешая прогулка всегда позволяет воспринять пространство гораздо глубже, впитать его скрытые тона. И сейчас, сделав всего десяток шагов по этой тихой улице, Кэйко на уровне чистых первобытных инстинктов осознала: это место больше не гостеприимно. Оно транслировало глухую, зловещую угрозу.

В прошлый её приезд на фасаде крошечной парикмахерской, притаившейся по левую сторону у самого въезда, весело крутился стандартный трехцветный цилиндр-барберпол. Он работал и сейчас — внутри стеклянной колбы яркие красные, синие и зелёные спиральные полосы мерно уходили вверх бесконечной винтовой линией. Но внутреннее наполнение салона было принципиально иным. В прошлый раз за стеклом Кэйко видела пожилого мастера: не имея клиентов, старик лениво коротал тягостное свободное время на старом диванчике, листая потрепанный свежий номер еженедельного журнала. Сейчас же кресло цирюльника было абсолютно пусто, а внутри самого помещения царила гулкая, мёртвая пустота.

Чуть дальше по улице стоял старый деревянный одноэтажный дом. В нём абсолютно все окна, до единой створки, были распахнуты настежь — сквозняк гулял по комнатам с такой силой, что здание казалось прозрачным.

Внутренности жилых комнат представали перед любым случайным прохожим как на ладони. На тумбе в гостиной вовсю работал телевизор, из раскрытого окна отчётливо доносились громкие голоса какой-то дневной передачи, но перед экраном не было никого. Ни единой живой души. Распахнуть окна в доме настежь можно только в одном случае — если хозяева находятся внутри. Но в этих комнатах не угадывалось даже намёка на человеческие силуэты.

Этот тотальный вакуум человеческого присутствия монолитом накрывал и соседнее здание, где располагалась крошечная бакалейная лавка.

В прошлый визит Кэйко прямо здесь, у входа, пожилой местный житель, низко сгорбив спину, аккуратно грузил в багажник старенького фургона тяжёлые пластиковые ящики с пивными бутылками. А прямо рядом с ним стоял сам хозяин магазина, готовый в любую секунду подсобить с погрузкой.

Сейчас в торговом зале не было ни единого покупателя. Потерялся и сам лавочник.

Как только эти живые, теплые картины из её недавнего прошлого яркой вспышкой пронеслись в сознании Кэйко, её ноги налились свинцом. Девушка резко замедлила шаг и застыла как вкопанная прямо посреди пустой пыльной дороги.

Если пройти по этой улице прямо до самого упора, в восточный глухой тупик ущелья, там будет стоять дом Хасимото. В прошлый раз Кэйко аккуратно притерла арендованную машину к небольшой пустой площадке по правую сторону от его ворот…

— Эй, Кэйко, ты чего? Что с тобой? — Цуюки резко обернулся.

Синья с глубокой тревогой вглядывался в лицо напарницы, чье тело внезапно сковала крупная, неестественная дрожь.

— Здесь… нет людей, — мёртвым голосом выговорила она.

Она озвучила истинную суть своей подсознательной тревоги одним коротким, страшным словом. И стоило Кэйко повернуть голову к Цуюки, как её взгляд наткнулся на открытый пологий склон горы, сплошь утыканный ровными рядами серых каменных столбов.

Она начала всматриваться в эти серые монументы один за другим, и фокус её зрения выхватил грубые иероглифы посмертных буддийских имен, высеченные на покрытом изумрудным мхом камне. Рядом с каждым изваянием сиротливо высились длинные, узкие деревянные поминальные дощечки-сотоба[1]. Только в этот миг Кэйко осознала, что прямо перед ними раскинулось старое деревенское кладбище.

В её памяти мертвой хваткой зафиксировались и парикмахерская, и жилые дома, и бакалея по левую сторону улицы, но тот факт, что по правую руку от дороги на склоне горы находится огромное кладбище, полностью, бесследно стёрся из её воспоминаний. Это казалось невероятным, противоестественным. Почему она не запомнила его в прошлый раз? Из-за того, что сидела за рулем и смотрела только налево? Нет, бред. Для водителя в машине с правым рулем весь правый борт дороги и склон горы просматриваются в разы лучше и легче.

Это был очень старый, древний погост.

Похоже, род людской в этих краях давно иссяк и за могилами стало некому ухаживать: добрая половина памятников заросла бурьяном в человеческий рост, и у их подножий не было и следа поминальных цветов. Однако среди этого серого запустения отчётливо выделялось несколько абсолютно новых каменных надгробий, установленных буквально в последние дни. Земля вокруг этих свежих могил была идеально чистой, а сорная трава аккуратно и педантично скошена.

В этот момент Кэйко прошибло холодным потом. Её накрыло мощнейшее, удушливое чувство дежавю.

Точно такая же зловещая, мёртвая атмосфера царила тогда в заброшенном доме, где пятнадцать лет назад произошёл массовый суицид секты «Общины поющих трав».

Тогда несмотря на то, что само деревянное строение сектантов стояло полностью заброшенным и полуразрушенным, весь их сад был усыпан лепестками бешено цветущей не по сезону сакуры, а густые кроны деревьев, плотно заполнившие усадьбу, источали приторный, удушливо-свежий аромат торжествующей весны.

Цепочка ассоциаций в сознании Кэйко начала стремительно, лавинообразно перекидываться от одного воспоминания к другому.

Она никогда не видела этого вживую, но облик квартиры, в которой внезапно скончался Ацуси Ханаока, до мельчайших подробностей отпечатался в её памяти после просмотра оперативного видео, снятого ликвидаторами из службы специальной уборки трупов. В комнату офицера Ютаки Абэ в гарнизоне Йокосуки она заходила лично, когда пыталась вытянуть хоть какие-то подробности трагедии из его безутешной вдовы.

И прямо сейчас они стояли в глухом тупике этой разбитой горной дороги, у самого забора усадьбы Хасимото, в саду которого она собственными глазами откопала три разлагающихся человеческих трупа…

Едва Кэйко осознала, что в рамках этого расследования она так или иначе — лично или через экраны мониторов — побывала абсолютно в каждом помещении, где зафиксирована смерть, её сознание услужливо вызвало из памяти одно конкретное, страшное слово: Город-призрак.

Обычно поселения, из которых бесследно исчезает всякое население, называют именно так.

Но в данном случае масштаб катастрофы совершил чудовищный рывок. Локальный, запечатанный кошмар отдельных квартир, военных общежитий и частных домов внезапно прорвал дамбу, расширился до масштабов целой деревни и поглотил её без остатка… Кэйко охватил первобытный, парализующий ужас: если этот процесс не остановить прямо сейчас, по закону геометрической прогрессии эта зараза завтра же перекатится на крупные мегаполисы и сожрет Токио. Она в панике повернулась к Цуюки.

— Уезжаем отсюда. Немедленно! Я больше не останусь здесь ни одной секунды!

Она едва успела выкрикнуть это, как её сознание помутилось от резкого приступа острой анемии. Земля ушла из-под ног, Кэйко начала заваливаться набок, но Синья успел среагировать и жёстко перехватил её обмякшее тело, удерживая на ногах.

— Всё хорошо. Тихо. Мы уезжаем, — спокойно ответил он.

Поддерживая друг друга за плечи, они медленно, шаг за шагом двинулись обратно к обочине шоссе у озерной кромки, где сиротливо застыли их мотоциклы.

Цуюки аккуратно довел девушку до байка и уже собирался было пересечь дорогу, чтобы купить бутылку воды в придорожном автомате, как Кэйко замерла, завороженная жутким зрелищем. Высоко в небе, прямо над изумрудной чашей водохранилища, в каком-то безумном, экстатическом танце бешено кружили огромные стаи птиц, среди которых отчётливо угадывались силуэты крупных пернатых хищников.

Эта колоссальная воздушная лавина взялась будто ниоткуда. Птицы явно кружили над водой, высматривая легкую добычу на поверхности, но их природный, дикий код выживания чувствовал невидимую зловещую ауру. Животный страх сковывал их крылья, не позволяя опуститься к воде ни на метр.

В том, что птицы до смерти напуганы чем-то осязаемым, не было никаких сомнений.

Пытаясь разглядеть источник этого коллективного птичьего психоза, Кэйко по пояс перемахнула через металлический профиль дорожного ограждения и уставилась на береговую линию далеко внизу. В ту же секунду из её горла вырвался короткий, истошный крик.

Цуюки, застывший у торгового автомата на противоположной стороне дороги, услышал этот вопль, мгновенно развернулся и в несколько прыжков оказался рядом с Кэйко, устремив взгляд в ту же точку.

Там, где крутой лесистый склон горы уходил прямиком в маслянистую зелёную жижу водохранилища, на самой кромке воды отчётливо виднелись посторонние, инородные объекты, чья геометрия не имела ничего общего с контурами камней или кустарников. Они были разбросаны по всему побережью.

Даже с высоты в тридцать метров Синья смог безошибочно зафиксировать два факта.

Эти маркеры не оставляли пространства для иллюзий.

Во-первых, все эти разбросанные по берегу предметы имели четкие очертания человеческих тел. Во-вторых, внутри этих тел давно и бесповоротно угас последний рубеж жизни.

Даже при беглом визуальном подсчете на береговой линии отчётливо просматривалось ровно восемь трупов. При этом три тела лежали прямо на каменистом склоне ущелья, их конечности были неестественно, чудовищно вывернуты под прямыми углами, напоминая очертания буддийской свастики-мандзи (卍). В этих скрюченных, изломанных позах было столько статического напряжения, что казалось, будто мертвецы прямо сейчас, не разгибаясь, судорожно поползут вверх по склону.

Ещё два трупа из этой восьмерки лежали на животах: их верхняя часть туловища покоилась на сухой земле, в то время как таз и ноги были полностью погружены в густую, маслянистую зелёную кашу прибрежной воды. Остальные три тела застыли чуть дальше от воды, на пожухлой траве — они лежали строго на спинах, вытянувшись в струну.

И это были только те восемь покойников, которые лежали на открытом пространстве. Сколько ещё мертвых тел скрывали от глаз густые ветви прибрежных деревьев и складки горного рельефа, оставалось только догадываться.

Загадка тотального исчезновения населения из хутора разрешилась самым страшным образом.

Несчастные деревенские жители в едином порыве выскочили из своих затененных горами жилищ и сломя голову бросились вниз, к залитому яростным полуденным солнцем побережью. Они бежали навстречу свету, падали рядом друг с другом и послушно умирали в этих удушливых зелёных объятиях...

Что за неведомая, дьявольская сила заставила этих людей совершить этот безумный коллективный марш к воде?

Цуюки резко перемахнул через металлический брус дорожного ограждения, собираясь скользить по крутому склону вниз, к телам. Но Кэйко сработала на чистых рефлексах: её пальцы намертво вцепились в его запястье, удерживая на месте.

— Стой! Ты с ума сошёл?! Что ты творишь?!

— Мне нужно провести первичный осмотр тел, Кэйко, — глухо ответил он.

Его прошлая врачебная практика и суровый академический бэкграунд жгли его изнутри, требуя немедленно препарировать этот уникальный медицинский феномен. Кэйко понимала это до боли четко.

Однако её собственная интуиция сейчас кричала на ультразвуке. Безумный, панический танец пернатых хищников в небе, которые до смерти боялись опуститься к воде, был самым главным, неоспоримым природным индикатором смертельной опасности.

Этот знак природы переводился однозначно: «Назад! Не смей приближаться!»

— Не смей туда ходить, слышишь?! Нам нельзя здесь оставаться ни одной секунды! Бежим отсюда, прямо сейчас! — голос Кэйко окончательно сорвался на хриплый, удушливый шёпот.

— Да всё будет в порядке. Я не собираюсь касаться их голыми руками. Просто посмотрю со стороны на характер повреждений тканей, и всё, — спокойно ответил Цуюки.

Глядя на то, с каким абсолютным, ледяным спокойствием этот человек разглядывает гору трупов у своих ног, Кэйко на секунду показалось, что перед ней стоит существо какой-то совершенно иной, чуждой биологической расы.

— Нет, Синья! Мы уезжаем в эту же секунду! Пожалуйста, поверь моему предчувствию! Ты же сам только что говорил там, в ресторане: только тот, кто лицом к лицу столкнулся с колоссальным кризисом и сумел полностью подчинить себе собственный страх, имеет право на безопасную жизнь… Ну так докажи это! Включи свой контроль!

Кэйко вложила всю свою физическую силу в ладони, пытаясь силой вытащить тяжелое тело Цуюки обратно за ограждение трассы.

Увидев перед собой искаженное от нечеловеческого ужаса лицо напарницы, Синья наконец сдался. Он прекратил сопротивление, послушно подчинился её приказу и перешагнул обратно на безопасную внутреннюю сторону дорожного полотна.

— Хорошо. Ты права. Мы едем напрямую в центральный полицейский участок города Титибу и официально докладываем о массовой гибели людей.

Как только алгоритм дальнейших действий был утвержден, Цуюки начал двигаться со стремительной, профессиональной скоростью. Он молча натянул на голову тяжёлый шлем, рванул замок зажигания, запустив двигатель, перекинул ногу через сиденье и с пробуксовкой сорвал мотоцикл с места.

Кэйко до упора выкрутила ручку акселератора на своём руле, заставляя четырехсотку взреветь на предельных оборотах, и рванула следом, буквально растворяясь в его задних габаритных огнях.

Там, позади них, на стремительно пустеющей горной дороге, ведущей в сторону центрального Титибу, утренний шквальный западный ветер внезапно проснулся с новой силой. Мощные порывы воздуха с яростью начали подметать пустой асфальт, начисто слизывая скопившуюся на обочинах серую дорожную пыль.

Заметив в зеркалах заднего вида, как за их спинами беснуются и взмывают к небу плотные серые шлейфы пылевых бурь, Кэйко чисто на автомате продолжала наращивать скорость, вжимаясь в бензобак.

Плотный, оглушительный гул миллионов листьев и ветвей, покрывающих горные склоны до самого горизонта, слился в один монолитный, вибрирующий звуковой поток, который тяжёлой волной преследовал их по пятам. Этот бешеный лесной шорох и летящая чёрная пыль, сужаясь у них за спинами в острое, как наконечник стрелы, колючее облако, тянули к беглецам свои невидимые щупальца, пытаясь ухватиться за их куртки и спины.

Куда бы ни дотягивался взгляд, абсолютно все окрестные горы были затянуты этим непроглядным, дремучим и ядовито-зелёным ковром.

И этот бескрайний лесной массив словно глумливо, со страшной иронией хохотал вслед двум крошечным человеческим фигуркам, которые на максимальной скорости пытались удрать от неизбежного будущего.