Контент удален!

На часах было 16:05 дня.

Четко зафиксировав точный хронометраж бактериального удара, Цуюки и его спутники немедленно свернули промежуточную стоянку. Их следующей, главной целью на острове был заброшенный болотный массив на самой южной оконечности форта — то единственное место на планете, где всё ещё разрастались дикие заросли спасительного «Хэви Корна».

Юкари Накадзава, не говоря ни слова, снова решительно вышла вперед, безоговорочно закрепив за собой статус главного лоцмана их отряда.

Шесть исследователей, выстроившись цепочкой вслед за ней, сделали первый шаг с каменного бруствера и углубились в хлюпающее лесное месиво, начав прорыв сквозь островные сорняки.

До заброшенного болота на южной оконечности острова по прямой оставалось меньше сотни метров, однако с каждым новым шагом раскисшая трясина так глубоко засасывала резиновые сапоги, что продвигаться вперед без посторонней помощи было невероятно тяжело.

На первых порах пейзаж, открывавшийся их глазам, не вызывал какого-то явного ощущения чужеродности. Вековые раскидистые кроны японских багрянников[1] и кусты корейской абелии[2], чьи основания были густо укрыты ковром из дикого дудника[3] и низкорослого бамбука кумаздаса[4], казались совершенно привычными элементами островной флоры. Однако по мере того, как отряд продвигался всё глубже в лесную чащу, липкое чувство присутствия в каком-то чуждом, потустороннем измерении становилось почти осязаемым — структура местной растительности начала стремительно и радикально меняться.

Вскоре за очередным крутым изгибом петляющей звериной тропы их глазам открылись густые, непроницаемые заросли, словно укутанные плотной завесой первобытной тайны.

Перед ними предстало зрелище, которое невозможно было бы встретить ни в одном другом уголке земного шара... В самом углу этого рукотворного куска суши, возведенного человеческими руками более полутора веков назад, покоилось заболоченное озерцо диаметром около десяти метров. Прямо у его кромки, вязко цепляясь корнями за ил, росла безжизненная биомасса совершенно невиданных видов-мутантов. Их изогнутые, бугристые стволы уродливо извивались, ветви переплетались в глухие узлы, а тяжёлые листья с сухим, шуршащим звуком терлись друг о друга, создавая пугающую иллюзию какого-то жуткого коллективного танца на костях.

По правую сторону от болотного зеркала в ряд стояли два дерева, чья анатомия и форма ветвей казались верхом биологического уродства. По своей высоте они едва достигали среднего человеческого роста, а толщина их уродливых стволов составляла от силы сантиметров десять. Судя по невероятно плотной, словно бронированной древесной коре, эти экземпляры относились именно к классу древесных пород, а не к гигантским травянистым сорнякам. От каждого ствола в строго симметричном порядке влево и вправо отходили две массивные ветви, на самых концах которых колыхались колоссальные, мясистые листья, своей формой точь-в-точь копирующие бронированный панцирь огромного жука-носорога.

Чуть дальше, прямо по центру болотного берега, росло другое дерево, выделяющееся агрессивной геометрией своей кроны. Его ветви были усыпаны бритвенно-острыми листьями, напоминающими старинные наконечники боевых стрел, которые расходились веером от центрального проводника, а на самой вершине ствола зловеще раскачивался крупный семенной стручок, формой напоминающий лопасти ветряной мельницы. Эта семенная коробочка уродливо топорщилась кверху.

Уникальность и абсолютная чужеродность этих растений были настолько очевидны, что ни один, даже самый подробный академический ботанический атлас в мире не содержал бы о них ни единого упоминания.

Смотря на этот парад биологических аномалий, Цуюки невольно поймал себя на мысли, что эти силуэты один в один копируют загадочные, пугающие иллюстрации из средневекового манускрипта Войнича, подлинный смысл которых человечество безуспешно пытается разгадать веками.

— Змея! — внезапно тишину прорезал резкий, истеричный вскрик Юри Хадзуки, заставив физика мгновенно обернуться на звук.

Журналистка, в панике указывая пальцем на скользкие, обнаженные корни у самой кромки воды, в ужасе пятилась назад, едва не заваливаясь в грязь.

Прямо перед ней вздымалось массивное дерево высотой чуть более трёх метров, обладавшее толстым, мощным и неестественно кряжистым стволом. Примерно на середине его высоты из коры вырывались две огромные, размером с человеческую голову грозди плотных листьев, из глубины которых каскадом спускались тонкие, похожие на лианы гибкие побеги, густо усыпанные мириадами мелких красных ягод.

Быстро сообразив, что самый главный биологический секрет этого мутанта скрывается в его прикорневой зоне, Цуюки решительно опустился на корточки прямо в болотную жижу и обеими руками в плотных перчатках принялся грубо раздвигать густые заросли осоки.

Подобно тропическим мангровым деревьям или дикому панданусу[5], корни этого экземпляра не уходили под землю, а вырывались наружу, вздымаясь над поверхностью почвы в виде так называемых дыхательных или опорных ходульных корней. Эти одревесневшие отростки мощным полукругом выгибались из грязи, прочно удерживая на весу всю массу тяжелого ствола.

Однако по-настоящему тошнотворное, гротескное впечатление этот узел производил из-за своей окраски. Текстура и цвет грубой коры самого ствола и гладкая, скользкая поверхность этих прикорневых отростков разительно, фундаментально отличались друг от друга. Цуюки кожей чувствовал эту неестественность: казалось, будто чья-то безжалостная рука насильно срастила вместе две абсолютно чуждые друг другу биологические структуры. Эта противоестественная дисгармония кричала о нарушении всех законов природы, вызывая у любого наблюдателя глубокое чувство подсознательного отвращения.

Но самым жутким и эксцентричным элементом этой анатомии было то, как именно эти отростки взаимодействовали между собой. Мощный корень изначального дерева, имевший глубокий тёмно-коричневый оттенок, и скользкий, грязно-жёлтый  корень паразита, покрытый редкими чёрными крапинами, переплелись в таком тесном и яростном объятии, словно застыли в акте животного спаривания. Желтый отросток не просто обвивал своего хозяина — он кольцами извивался всем телом, упрямо пытаясь пролезть сквозь пять сквозных естественных отверстий, зияющих в коричневой древесине. По своей форме, цвету и манере движения этот жёлтый корень со стопроцентной точностью копировал живую болотную гадюку.

Профессор силой удержал Юри за плечо, заставив её внимательно присмотреться к узлу сквозь раздвинутую траву, и жёстко пояснил, что перед ней всего лишь мёртвая древесина, а не живой рептилоид.

Но даже после этих объяснений панический страх не сошёл с лица девушки. Ей ещё никогда в жизни не приходилось созерцать столь омерзительные, уродливые извращения растительного мира.

Впрочем, сам Цуюки быстро потерял интерес к этой змееподобной корневой системе. Всё его внимание переключилось на тонкие, похожие на лианы плети, свисающие с кроны и сплошь усыпанные мелкими алыми бусинами. Он подозвал к себе Юкари и, указав пальцем на эти грозди, хмуро спросил:

— Ответьте мне, Юкари: именно эти ягоды вы пятнадцать лет назад собрали на острове и привезли в общину для проведения обряда «Вознесения»?

— Да, это они, — тихо ответила женщина, скользнув взглядом по ветвям. — Вот только тогда, в дни нашей молодости с Тосихиро, они были в несколько раз крупнее, брызжали соком и обладали потрясающим, глянцевым алым блеском.

Сейчас же эти плоды выглядели жалкими, сморщенными и усохшими. Они полностью растеряли былую дьявольскую привлекательность, и от них больше не исходило ни капли той зловещей, смертоносной ауры, что когда-то искушала людей и уносила их жизни от них больше не исходило ни капли той зловещей, смертоносной ауры.

Но Цуюки приехал в эту глушь вовсе не за ядом. Его единственной целью был абсолютный антидот — то самое растение, которое способно было полностью заблокировать цианобактериальный лизис; гибрид, названный Тосихиро в своих журналах «Хэви Корном». Опираясь на восторженные описания из рабочих тетрадей своего покойного друга, профессор ожидал увидеть вокруг болота монументальные, величественные деревья, гордо доминирующие над остальной флорой. Именно это предвзятое академическое ожидание и сыграло с ним злую шутку, из-за чего они едва не пропустили цель. Спасительный «Хэви Корн» не доминировал. Полностью раздавленный, вытесненный и задушенный агрессивными зарослями «жуков-носорогов», «деревьев-флюгеров» и «змей», этот некогда великий вид теперь был представлен на всем острове одним-единственным, последним выжившим экземпляром, который едва удерживал свою усыхающую вершину над болотной жижей.

Прикорневая зона этого мутанта тоже была устроена по принципу ходульных мангровых опор. Но если корни ядовитых ягод ассоциировались со змеями, то прикорневые отростки «Хэви Корна» больше всего напоминали нижнюю часть тела какого-то обезглавленного четырёхногого животного. Четыре мощных одревесневших колена дугой выгибались из грязи, а их окончания, похожие на когтистые лапы, так намертво впивались в ил, словно демонстрировали первобытную, яростную волю: «Я вбил свои клинья в эту землю вечность назад и не выпущу её до самого конца». На месте, где у животного должна была располагаться шея, вздымался тонкий, покрытый грязно-белыми трупными пятнами ствол. А на самой его вершине вместо кроны уныло свисал вниз одинокий, пожухлый кукурузный початок, отдаленно напоминающий гигантскую корзинку усохшего подсолнуха.

Ствол этого мутанта был пугающе тонким, ветви бессильно плелись вдоль земли, а листья пожухли и пожелтели, выглядя не менее жалко, чем сморщенные грозди его ядовитого соседа. И эта незаметность обуславливалась вовсе не густым островным полумраком — дерево попросту стремительно теряло остатки своей врожденной жизненной силы, усыхая на корню.

Эта несчастная заброшенная кукуруза под безжалостным, агрессивным натиском остальных растительных монстров казалась бесконечно жалкой, забитой и обреченной на скорое вымирание.

Шестеро исследователей, не говоря ни слова, медленно перевели свои взгляды выше по стволу, намертво зафиксировав их на единственном уцелевшем кукурузном початке, сиротливо качающемся на самом конце истончившейся ветви. Зёрна внутри этой оболочки были крошечными, недоразвитыми и глубоко вжатыми внутрь сухой сердцевины.

А целебная смола — тот самый гормональный щит, который должен был спасти миллионы жизней в Токио — едва-едва, с колоссальным трудом проступала сквозь лопнувшую кожицу редких зерен. Скудные, редкие капли выделялись настолько медленно и тяжело, что вызывали стойкую, почти издевательскую медицинскую ассоциацию с последней, вымученной ночной каплей мочи у глубокого старика, страдающего от запущенной поллакиурии. Эта драгоценная слизь застывала прямо на кончике побега, так и не найдя в себе сил сорваться вниз.