1 - 27
Она думала, будет стыдно, когда о разводе узнает весь свет, но после официального объявления в этом обнаружилась даже некоторая отрада.
Ведь больше не нужно было всякий раз смущаться и объяснять, почему она одна, где Ли Гё Хён.
Правда, теперь к этому цеплялся вопрос «А чего так скоро развелись?», но ответ на него определил Бён Гу.
Мол, этот развод — не вина Ли Гё Хёна и не её вина, а всего лишь следствие опрометчивого выбора, сделанного по молодости; и решение, принятое обдуманно, после того как год притирались друг к другу, — с этими словами полагалось грустно улыбнуться и не давать комментариев.
С назойливыми журналистами, что липли намертво, отлично действовало волшебное заклинание: «Обращайтесь, пожалуйста, через агентство».
Большинство, увидев её растерянное лицо с ещё не зажившей раной, отступалось, но родные — само собой, нет.
Перед официальным заявлением она усадила бабушку и Юн Со У и во всём призналась.
Со У со страшным лицом дослушал до конца, а потом ушёл к себе, громко хлопнув дверью.
Она боялась, как бы бабушку не хватил удар, но та неожиданно держалась стойко. Напротив, бабушка посмотрела на Со Хи, что только теперь во всём призналась, как на никудышную, и сказала:
— Я всё знала.
— Всё знала?
— А как же. Месяца три-четыре уж прошло?
Три-четыре месяца назад, когда её выставили с бумагами о разводе, она поначалу сказала, что занята из-за корпоративного мероприятия, потом — что уезжает с Гё Хёном в заграничную командировку и какое-то время будет недоступна.
— А ты, как соврёшь, так у тебя и говор такой красивый делается? Прямо как воспитанная барыня, спокойненько так.
Со Хи, вспомнив, как посреди развода, вся дрожа, плела эту ложь, залилась краской.
— Пусть без нежностей, а муж-то внучкин каждый раз исправно передавал, как ты да что ты, — и вдруг связь оборвалась как ножом, а я и не пойму? И где это нынче видано, чтоб человек за границу уехал да лица показать не мог, позвонить не мог?
— Скажи, мол, внучка, что за чеболя вышла, из-за заграницы редко звонит, — так что, ей ответят: ой, батюшки, международные звонки дорого стоят, экономь?
— Разладилось у вас, да не просто повздорили, а крепко, накрепко перекосило, — вот я что смекнула.
Со Хи-то думала, что раз она малость поиграла, то и бабушку вокруг пальца обвела, а та всё знала. Пусть не в подробностях, но что в семейной жизни беда — поняла.
— Молчу, гляжу, когда ж заговорит, а она месяцами тянет, — думаю, никак опять сойтись собралась, — так искоса и посматривала; а она только теперь приползла да чего… Нет, училась бы себе, чего ради опять в артистки лезешь? Что там хорошего высмотрела?
Со Хи со смущённым лицом опустила голову и украдкой взяла бабушку за руку.
— Прости, что душу тебе травлю, бабушка…
— Ишь ты?
— А почему не спрашиваешь, из-за чего развелись?
— Была б твоя вина — давно бы сказала. Тот гадёныш, налево пошёл, что ль?
— Ну… не знаю. Мне кажется, что нет, а директор говорит — наверняка.
— Ох, дурёха ты бестолковая. С мужем каждую ночь под одним боком, а не знаешь, гулял он или нет? А?
Со Хи опять подумала, что тут, наверное, какое-то недоразумение. Будь у Гё Хёна другая, ему незачем было бы обдавать её таким ледяным ветром. Наоборот, он выказал бы хоть какую-то вину, а держался он так, будто это Со Хи страшно провинилась.
— Бабушка, а ты, случайно, Гё Хёну не звонила?
Она осторожно спросила, боясь, что Гё Хён, чего доброго, и с бабушкой обошёлся так же жестоко, как с ней.
— Нет.
Как и у самой Со Хи, у бабушки, когда она врала, это было заметно. Со Хи молча посмотрела на неё, и бабушка сказала:
— Раз позвонила, не взял — больше и не звонила.
— Правда? Правда всего раз?
Когда она снова принялась допытываться, дверь резко распахнулась. Со У, ушедший было к себе, хлопнув дверью, вышел широким шагом с бейсбольной битой. Со У, что был крупнее вечно валяющегося Со Ё, вышел с битой — и от него даже повеяло угрозой.
— Ты что, бейсболом теперь занимаешься?..
Он вроде говорил, что играет в волейбол? И, кажется, на реабилитации из-за травмы колена…
— Из бейсбольной команды иногда зовут выйти на замену. Вставай. Пойдём к этому гадёнышу.
Гадёнышу? Со Хи усмехнулась.
— Побить? Вот этой битой?
— Погляжу, как он заговорит.
Со У со страшным лицом перехватил биту.
— Погляжу — и, если совести нет, пару раз огрею? Думаешь, огреют бейсбольной битой — он с перепугу тебе в ножки кланяться станет?
— Нет, нуна, ты что, даже не злишься? Гордости нет? Раз так скоро разошлись, ради чего вообще выходила замуж, терпя такое унижение? Тот гад нам с Со Ё обещал, что сделает тебя счастливой!
— Я тоже злюсь! И то, что он мне говорил, всё ложью оказалось, и ради чего было выходить, и целый год в том доме есть попрёки, из кожи вон лезть, чтобы понравиться его старшим!..
Не договорив, она захлебнулась, и хлынули слёзы.
— А если ты придёшь и начнёшь размахивать битой, моя гордость восстановится? Мне легче станет? Я оттого и молчала, боялась, что ты так и сделаешь…
— Ты что, будто похвалы ждёшь, ещё и плачешь? Ты сама, когда замуж собралась, что нам говорила — разорвала контракт, всех отговаривавших — и директора Чо, и семью? Обещала жить счастливо. Это, по-твоему, счастливо?
От чётких, бьющих в точку слов слёзы у Со Хи как ветром сдуло, и она посмотрела на бабушку. Когда она изобразила, будто прячется бабушке за спину, Со У вспылил:
— Эй!
— Ах ты, паршивец! Какое ещё «эй» сестре, какое «эй»? Кому и горько, так ей первой, а ты чего лезешь? Наша Со Хи что, с тобой развелась? А?
— Это бабушка тебя так балует, вот ты и…
— Тебя? Тебя-я? А ну, дай сюда биту. Тебя-то я баловать не стану.
Бабушка, выпучив глаза, отхлопала Со У по спине. Со У, даже получая от бабушки, свирепым взглядом смотрел на Со Хи.
Ой-ой… Со Хи, заметавшись, юркнула бабушке за спину — и в этот миг.
Поздно вернувшийся домой Со Ё, открыв дверь, ещё не успел разуться, как на него обрушился гром среди ясного неба.
— Эй, ты знал?
— А?.. Э, что?
На Со Ё, что прикидывался незнающим, бабушка и Со Хи разом замотали головами.
— А, а… Про развод нуны? Да я и сам недавно узнал… Да я сказать хотел, только брат вроде занятой был.
— Что?
— Да нет, брат. Ты послушай. Тут же не злиться надо. Ты сам говорил, что мэхён тебе не по душе, что он тебе не нравится. Нуна такая молодая, разве не страннее, что она — «госпожа» из чеболя? Развод — это не ошибка, это она наконец в чувство пришла…
Под всё более свирепевшим взглядом Со У слова Со Ё уползли ему в глотку.
— Ух, бабушка, а пойдём-ка мяса поедим? Нуна приехала, надо вкусненького. Брат тоже не ужинал ведь?
На слова Со Ё, что затеял отвлекающий манёвр, бабушка и Со Хи посмотрели на Со У.
Со У, не моргнув глазом, буравил взглядом Со Ё. Взгляд был такой лютый, что даже бабушка, что одной рукой управлялась с взрослыми близнецами, на миг замерла, а Со Хи, прикидывая, не повиснуть ли на руке Со У с плачем, шагнула вперёд.
— Ты… правда хорошенько подумай… Брат, это ведь, наоборот, к лучшему. Нуна и играть будет, как хочет, и в институт…
— Да блин, эй!
Со У рванулся вперёд, будто хотел схватить Со Ё за грудки, и заорал.
— Как это может быть к лучшему?
Все в изумлении уставились на Со У.
Не оттого, что не ожидали от него такой ярости, а оттого, что он вдруг разрыдался.
— А? Как это может быть хорошо? Нуна ведь так любила этого гада…
С по-детски искажённым лицом, из покрасневших глаз он лил слёзы ручьём. Будто кто открыл кран — кап-кап, кап-кап.
— Нуна ведь ради него и институт, и актёрство бросила, так его любит. И до сих пор любит же? А, а…
Огромный, как бык, он пыхтел, говорил — и вдруг, будто нахлынуло, принялся тереть глаза предплечьем. И, видно, слёзы всё не унимались, вовсе закрыл лицо и в голос, в рёв разревелся.
— Да… да нет, я не в том смысле, что это правда хорошо…
— Брат, ты чего ревё-ёшь… — замялся Со Ё, глядя, как всегда солидный и строгий брат плачет по-детски, и заревел следом.
— …
Близнецы, что выросли выше покойного отца и по-взрослому изображали, будто теперь они за старших, ревели в три ручья, и Со Хи, крепившаяся-крепившаяся, в конце концов тоже расхлюпалась.
— А ты чего опять?
Когда все хором, как в каноне, залились слезами, бабушка заметалась, а потом схватилась за лоб.
— Ох, паршивцы! Похороны тут, что ли?
— Да нет, это я виновата…
Стоило разок прорваться плачу, как он расползся заразой и хлынул, будто прорвало плотину.
Они втроём обнялись и рыдали, потом цеплялись за бабушку и хныкали. Долго ещё: ты чего ревёшь, а нуна ревёт… — сваливая друг на друга, они выплакали все слёзы и сопли, пока голова совсем не загудела.
У всех троих лица опухли, и на предложение сходить поесть, раз проголодались, бабушка отказалась — стыдно, мол, перед соседями.
В любимой забегаловке заказали три двойных порции чачжанмёна 1, жареный рис, чамппон и большую порцию тансуюк, а к ним в подарок принесли ещё две тарелки жареных манду.
1 Чачжанмён — лапша под густым соусом из чёрных соевых бобов; вместе с чамппоном (острым супом с лапшой), тансуюк (свинина в кисло-сладком кляре) и манду (пельмени) — классика корейско-китайских закусочных с доставкой.
Бабушка почти ничего и не ела, а трое, обессилевшие от рыданий, вылизали тарелки до блеска.
Наплакавшись вдоволь и набив живот жирной едой, они малость поостыли.
