Контент удален!

Даже когда Гё Хён протянул ей бумаги о разводе и глядел сухими глазами, она лишь чувствовала, что тот его облик, что он ей являл, — чужой, будто незнакомец, но что это не в его духе, она не думала ни разу. И окружающие в один голос твердили, что это в его духе. Что это как раз тот Гё Хён, который любил её, был странным.

Но сейчас, в этот миг, перед ней был будто и не Ли Гё Хён.

Никто не подумал бы, что он способен на такой взгляд.

Такой взгляд был не в духе «Ли Гё Хёна».

— Что за…

Со Хи не могла и моргнуть. Коротко усмехнувшись, Гё Хён, будто и не было ничего, вернулся к прежнему сухому лицу.

— Я про причину, по которой ты здесь.

Он, отпустив зажатые в кулаке её волосы, непринуждённо сказал. Видно, только что ей померещилось.

Или не померещилось?

У Со Хи от этого будто ёкнуло сердце, и она отступила на шаг, а Гё Хён, видно недовольный этим, нахмурился.

Сквозь короткое молчание послышался неуместный рождественский напев. Кажется, снаружи кто-то включил музыку. Старая, знакомая песня — о том, чтобы на Рождество исполнились все желания.

Гё Хён на эту милую песню перевёл взгляд к двери, а потом снова обернулся к Со Хи.

— Твоё положение, твои обстоятельства, всё вокруг тебя — сплошной кавардак, и спасти тебя могу только я, разве нет?

Слова звучали так, будто он всё знает.

— Ты всё знаешь?

— Всё?

Он склонил голову, будто переспрашивая, что значит «всё» и до каких пределов. Со Хи еле-еле опустила голову, избегая его взгляда.

Почему Гё Хён доволен? Будто человек, что ждал такого положения дел…

От странной тревоги сердце заколотилось и понеслось, и голова, кажется, отказывалась соображать.

— Ну, про мой… скандал и всё такое…

Со Хи, силясь совладать с дрожащим голосом, сбивчиво заговорила.

Он, ничего не ответив, глядел на Со Хи с выражением «продолжай». Со Хи, склонив голову, как на исповеди, крепко закусила губу.

Она ни в чём не виновата, так отчего ей делаться такой маленькой перед Гё Хёном — она не понимала.

Со Хи подняла голову и снова встретилась с ним взглядом.

— То, что до развода я встречалась с режиссёром Ёном, — бредовый слух. Не из-за того же ты со мной развёлся, но если вдруг ты неправильно понял…

— Знаю. Что это не ты.

— Знаешь?

Не то чтобы странно, что он это знает, но в его непреклонном тоне Со Хи почуяла незнакомую тревогу. Ух, глубоко сглотнув, Со Хи нахмуренно сказала:

— Из-за того что это выставили причиной развода, будто меня в одностороннем порядке выгнали, и я, и режиссёр Ён попали в очень скверное положение. Какой это бред, все в «Хёгён» знают.

Даже свекровь Чжа Ён знала.

— Не понимаю, откуда такой слух…

Осёкшись, Со Хи спросила глядевшего на неё Гё Хёна:

— Это, случайно… не ты?

Отчего вдруг такая мысль пришла ей в голову, она не знала. Но, раз подумав, что это мог сделать Гё Хён, она уже не могла остановиться.

— Я?

— Это ты пустил слух? Или, может, ты хотя бы попустительствовал…

Ведь если бы не он пустил слух, то, когда поднялась шумиха, разве не сказал бы он прессе, что это неправда? Ведь он прекрасно понимает, что происходит.

Тот странный слух, как огонь по сухому полю, разлетелся в один миг и, будто облитый маслом, вмиг разросся. Бён Гу подозревал, что кто-то это подстрекает, что, может, конкурирующее агентство запустило «обратный вирусный вброс». Он даже пристально приглядывался ко всем актрисам примерно её возраста и образа, что метили на ту же роль, — и она подумала: «Шоу-бизнес и правда страшный мир».

Но если вдуматься — с самого начала разошедшийся слух разве не ссылался на слова причастных к «Хёгён»?

С обеих щёк Со Хи мало-помалу сходила кровь.

— Неужели…

Пока она невольно бормотала это, Гё Хён тихо рассмеялся. Это было всё равно что ответ.

— Правда ты?

Правда Гё Хён взвалил на неё такую ложь?

— Ты же говоришь, что знаешь, что это не я, тогда зачем…

— Кто ж знает, зачем.

Это был не вопрос. Гё Хён, откинув мокрые волосы, опустил глаза и, глядя на неё с высоты, сказал:

— Иногда, глядя на тебя, вижу человека, который будто и правда ничего не понимает. Будто не знаешь, как устроен мир, как на тебя смотрят другие. Но ты ведь всё знаешь, Со Хи. Где ещё сыскать женщину коварнее тебя.

Коварная женщина? Он и в прошлый раз так говорил. Сказал, кажется, что она по-прежнему хорошо играет. Со Хи размашисто шагнула к нему и замахнулась клатчем ему по плечу. Нет — прежде чем удар опустился, Гё Хён схватил её за запястье.

— Не говори такого, а скажи всё как есть! Я не сделала тебе ничего, чтобы заслужить такое обхождение.

Он ходил вокруг да около, бросал уклончивые слова, а она из-за этих слов перебирала все свои поступки и всё сказанное. Но, сколько ни думай, в её умонастроении с тех пор, как выходила замуж, ничего не переменилось.

— Не сделала ничего?

Нет же. Он легко вывернул тонкое запястье Со Хи и притянул её вплотную, переспросив легко, будто услышал вздор.

Со Хи, вместо того чтобы отступить, вцепилась в его мокрый воротник рубашки.

— Вот и говорю: если я в чём виновата — так скажи! За что мне такое обхождение, и почему без внятных объяснений меня бросили… Что, разве я не заслуживаю хотя бы объяснения? Ты ведь тоже женился по любви. Говорил же, что любишь.

Ведь именно Гё Хён, выудив мимолётное знакомство, заговорил с ней, сказав, что хочет встретиться ещё.

Из-за тайных встреч они виделись не каждый день, но, как все, миловались-любились. Однажды, боясь отпустить осторожно взятую руку до конца фильма, оба так и не съели ни попкоринки. Ноги стёрлись в кровь от новых каблуков, что она надела, желая понравиться ему, и в конце концов, когда она захныкала, что не может идти, он нёс её на спине — и, тихо беседуя, они обошли парк пять раз.

Когда однажды, ожидая на съёмках дорамы, у неё сел телефон и часа три-четыре не было связи, Со Хи, топчась от нетерпения, совала холодный телефон за пазуху, дожидаясь, пока согреется, а Гё Хён, испугавшись, не случилось ли с ней чего, отменил командировку и примчался.

С этим-то суровым лицом он умел нашёптывать и сладкие слова. Разве не оглаживал он её осторожно, будто взять в руки — и то жалко. Бессчётно провели они тихие и сладкие часы, будто в мире лишь они вдвоём.

Влюблённые, конечно, обычно так и живут, но как часто им казалось, что они — судьба друг для друга.

И всё же, считая, что уже одно то, что она с ним встречается, — сверх меры, она растерялась, когда Гё Хён первым сказал «давай поженимся». Но лишь на миг: осознание, что можно мечтать об общем будущем, нахлынуло переполняющим волнением. Вскоре она приняла это так естественно, что стало казаться — так и должно быть.

Пусть внешних испытаний — шумной прессы, сопротивления обеих семей — было много, она нисколько не сомневалась, что их с ним связь крепка.

Разумеется, теперь она знала, что чувство любви капризно, что оно не так совершенно, как кажется, — но всё же это уже слишком, разве нет.

Она сотни, тысячи раз перебирала, что же в тот день с ним стряслось, но поняла лишь одно: пусть для неё развод и был внезапным, для Гё Хёна — нет.

С каких пор? Но, сколько ни рой в памяти, лишь этого понять не удавалось. Не оттого, что она несообразительна, — Гё Хён всегда ласково улыбался, нежно её касался. Не было и такого, чтобы близость стала реже.

В тот день он тоже проснулся, обнимая её. Прислонившись лбом к его плечу, играя пальцами, они миловались, а потом с сожалением поднялись — пора на работу. Она выбрала ему рубашку и галстук, немного полюбовалась великолепным видом мужа. Уходящему на работу она сказала: «Ты помнишь, что завтра наша годовщина?» Гё Хён произнёс «А, помнил» и слегка улыбнулся.

«Конечно. Давай завтра пообедаем вместе. Я приеду к твоей компании». Наверное, так она и сказала. Живя в доме мужа, что противился браку, было неловко в годовщину отпрашиваться на отдельный ужин, вот она и предложила обед.

Гё Хён ответил «Хорошо».

И на том всё кончилось.

Весь день он не отвечал на её сообщения, а вернувшись домой, начал её ненавидеть.

— Ты же сам знаешь, что я не изменяла. Мы любили друг друга, ещё утром так было. Чувства вдруг исчезли? Опомнился, будто пробудился ото сна?