Контент удален!

— Директор ведь в этом смысле очень за меня тревожится. Я говорила, что всё будет хорошо, что вряд ли что случится.

Узнает — наверняка на стену полезет, и это тоже её тревожило. Юн Со Хи, теребя сигарету, сказала:

— По этой щеке он наверняка поймёт.

— Сильно опухла? Ну, про лицо можно сказать, что упала. А, платье-то ведь спонсорское, надо возвращать.

Эх, вздохнув, она отрешённо усмехнулась — видно, ей самой было смешно, что в такой ситуации она тревожится о спонсорском платье.

— Ничего лёгкого в мире нет.

— Сколько же оно стоит? Сама я его не зашью… — бормотала она себе под нос, и это было довольно мило.

Милая женщина. Глаза влажны от слёз, а голос она нарочно держит бодрым. Выпятив распухшие губы, бормоча, она сетовала перед незнакомым человеком. Что эта женщина, желая снять напряжение, становится немного болтушкой, он узнал уже дважды.

Мужской туалет — не лучшее место для знакомства, но та нелепая случайность произвела на него сильное впечатление. Настолько, что в голову лезла нелепейшая мысль: не оттого ли, что место неожиданное, это впечатляюще и даже романтично.

Гё Хён отвёз Со Хи до самого дома. Хоть он нарочно ехал медленно, было не так далеко, и они быстро приехали.

— Вот…

На руку, что протянула вернуть накинутый на плечи пиджак, Гё Хён пристально посмотрел — на пятна крови на пиджаке. Юн Со Хи, тоже увидев эти пятна, поспешно отдёрнула руку.

— Постираю и верну…

— Да. Дать номер?

На вопрос Гё Хёна, что собрался достать визитку, она, зардевшись, промямлила:

— Номер есть. Вы же давали в прошлый раз.

— Думал, вы выбросили.

На слова улыбнувшегося Гё Хёна она, со взглядом человека, что набирается большой смелости, замешкалась и сказала:

— Не выбросила.

Не выбросила.

Это, может, и не значило, что она хранила его визитку, но Гё Хёну вполне послышалось именно так.

— Ну, спасибо за сегодня. Всего доброго.

Она кивнула, склонив голову, и, будто спасаясь бегством, отвернулась.

Гё Хён, глядя ей вслед, долго стоял на месте.

Столь жалкого, чистого, прелестного и сладкого существа в жизни Гё Хёна ещё не было, так что влюбиться было делом естественным.

Настолько естественным исходом, что Гё Хёну и в голову не пришло, что это может быть чьим-то умыслом.

* * *

— Со Хи, ты же говорила, что голодная.

Гё Хён, взяв рукой кусочек разрезанного панкейка, поднёс к её губам. Липкий сироп стекал по руке и капал, но это его не особо заботило.

Рядом с этой женщиной он будто другой человек. Гигиена, чистота — на всё становится наплевать, а наоборот, всякий раз, как он пачкал её или оставлял на ней свой след, ему было приятно.

Когда он впервые узнал, что то, что в одиночку было бы ему мерзко, вместе с этой женщиной приятно?

Наверное, впервые — когда сам предложил ей платок. Одалживать другим свои вещи ему доводилось часто, но получать обратно — ни разу. Даже когда кто-то возвращал, Гё Хён чувствовал брезгливость и нечистоту.

Как можно доверять вещи, которой касалась чужая рука. Его отец, одолжив зятю машину, погиб в аварии. Не то чтобы авария отца была делом рук тётки или зятя, но после смерти отца жизнь Гё Хёна перевернулась на сто восемьдесят градусов.

Родня, друзья — верить другим глупо, недоверие естественно.

— Со Хи.

Гё Хён сладко позвал не отвечавшую Со Хи.

— Надо сказать «а-ам».

Когда он, слизнув упавший на её шею сироп, сказал это, она только тогда бессильно подняла на него глаза.

— Ну хватит уже, правда…

— Понял, так что давай поедим. Жалко ведь: живот у тебя впалый, надавишь — одна моя сперма выходит.

Гё Хён, гладя волосы Со Хи, уговаривал. Дыхание Со Хи вдруг сбилось. Оттого что Гё Хён, надавив на её низ живота, бух, постучал по стенке изнутри.

— Вы, вынь…

— Можешь и с моим внутри вдоволь поесть. А?

Гё Хён намазал сиропом с пальца губы брезгливо морщившейся Со Хи.

— Ты же это любишь. Панкейк, щедро политый сиропом.

— Ых, а-ан… Сволочь, эй, ых.

Блестящие от сиропа губы казались лакомыми. Прежде чем она успела распробовать, Гё Хён жадно слизнул эти губы.

— Ладно. Пока всё не съешь, двигаться не буду. Просто побудем так.

Гё Хён, слизывая сироп, стёкший до груди Со Хи, уговаривал.

— Ты же голодная.

Она крепко закусила губу. Он, будто постукивая, лизнул прикушенную меж белых зубов губу и сказал:

— Не будешь есть — буду двигаться дальше.

— Бу, буду.

Со Хи, с отвращением в глазах, проверила между ног соединённое место и сглотнула. Когда он поторопил, она открыла рот, и Гё Хён положил кусочек хлеба ей на язык.

Когда он, потянувшись, взял всю тарелку, и наполовину вышедший было член снова глубоко вошёл, её жевавший рот резко замер. Гё Хён, гладя её по спине, сказал: «Понял. Умница. Я же двинулся, чтобы принести», — и снова отломил и вложил ей в рот. Живот был такой крохотный, что хотелось спросить, есть ли там вообще внутренности; и, вложив в неё большую плоть, места для еды, кажется, не оставалось.

— Молока?

— Сока лучше…

— Почему? Ты же всегда любила с молоком. Пей молоко.

Когда Гё Хён протянул молоко и склонил голову, она крепко стиснула зубы.

— Я, ых, так есть не хочу. Голодная, но тошнит. Хочу с соком. Всё равно все мои слова игнорируешь — зачем спрашиваешь?

Есть с дубиноподобным членом внутри — противно, пить молоко, пока по бёдрам ручьями течёт сперма, — ещё противнее, а противнее всего — что Гё Хён, игнорируя всё, что она говорит, всё переспрашивает.

— И правда. Зачем спрашиваю.

Гё Хён, как бы ни гнил и ни горел внутри, с Юн Со Хи всегда обходился ласково. Хоть таких случаев было немного, то, о чём Со Хи его просила, он по большей части исполнял. Пожить в родовом доме, свадебное путешествие совместить с деловой поездкой, вместо обеда с ним пойти в художественный музей, куда зовёт мать Чжа Ён, — такое.

Может, оттого им в браке почти не из-за чего было сталкиваться, и Юн Со Хи была в основном светлой, так что вот так, чтобы она косилась исподлобья и ругалась, он видел впервые. Сколько он ни говорил ей говорить проще, она, будто за высокой стеной, держалась на «вы», а теперь ведёт себя так, будто вовсе забыла всякое «вы».

Вот, оказывается, какая в ней есть сторона, — думал Гё Хён, глядя на Юн Со Хи, что набила обе щеки панкейком так, что они вот-вот лопнут.

— Кажется, дразню тебя, потому что ты милая.

Когда Гё Хён с тихим смехом это сказал, глаза Со Хи округлились. Обе щеки пухлые, вишнёвые губки плотно сжаты, а глаза распахнуты кругло — совсем как персонаж из мультика, что он смотрел в детстве.

— Не, не говори такого. Будто ещё больше играешь со мной. Тебе это весело? — сказала она, проглотив еду и закусив губу.

— Да. Весело.

Играть с Юн Со Хи оказалось куда веселее, чем он думал. То, как в её красивых глазах вспыхивало растерянное ожидание и гасло, было прелюбопытно.

Не так ли и он всегда выглядел. Так же следил за настроением, ломал голову над каждым словом — любовь это или не любовь.

— Ешь ещё. Что ещё хочешь? Корейского?

— Не буду есть. Дай поспать…

Зная, что он её не слушает, она без конца требовала. Дай поспать, хочу домой, выпусти, хватит, не хочу, не буду есть. То, как она, точно капризный ребёнок, лепетала, было довольно мило.

— …

Снаружи послышался шорох. На звук, будто кто-то вошёл, он вынул всё это время просто пребывавший в ней член, и она, ах, протянула руку и ощупала свой вход.

— А, кажется, не смыкается…

На её плаксивые слова Гё Хён рассмеялся.

— Хорошо держишь, не бойся. Уже всё выжала.

К белым, засохшим следам теперь грязно примешивалась заново вытекающая сперма.

Кормя Со Хи щедро политым кремом и сиропом панкейком, он весь перепачкал руки, вытер их и надел халат.

Со Хи тем временем закуталась в одеяло, как в кокон. Не успевшие спрятаться пальцы ног торчали и шевелились. Прежде чем выйти, он сел рядом, прикусил кончики этих пальцев — и она, хии, юркнула под одеяло, как краб.

Гё Хён, весело смеясь, вышел в гостиную.

Купленные вчера на аукционе вещи все стояли в одном углу гостиной. Убрав положенные сверху подарочные карты и шампанское, он проверил их.

Серьги, колье, где, как в паутине, гроздьями сплетены бриллианты, платья, сумки, туфли.

Гё Хён достал из коробки туфли и проверил размер.

Юн Со Хи была довольно высокой, а ступня — с ладонь. Женщина, что говорит, что каблуки ей трудны, и на церемонии носила старые туфли, а в дни вроде сегодняшнего, надев новые, стирала ноги в кровь, — в таких она и шагу толком не пройдёт.

Разумеется, идеальнее всего было бы надеть что-то вроде оков на эти тонкие щиколотки.

— Хм.

То, как она в этих туфлях приползёт к нему, ему, кажется, тоже придётся по вкусу.

Гё Хён, сощурившись в улыбке, взял сверкающие каблуки и вернулся в спальню.