Контент удален!

Среди всех этих сомнений ей просто хотелось небольшой отсрочки.

Заикающейся Со Хи Гё Хён, облизывая покрасневшую от укуса шею, сказал:

— Но, Со Хи. Ты ведь обманула.

Он, будто это пустяк, задвигал бёдрами. Чмок-чмок — в отличие от прежнего, при каждом ударе низа раздавался ещё более влажный звук. Двигаясь неспешно, будто в ритм, он всякий раз, как Со Хи собиралась заговорить, сильно вбивался.

— Ых, а-ых, я правда не в том смысле, не в том. Я просто не хотела уезжать из дома в Сонбук-доне…

— Да, наверное, так.

Гё Хён с усмешкой оставил след зубов на белой коже рядом с её соском.

— Правда, я, я, ради тебя…

Когда Со Хи, наконец задыхаясь, уронила слёзы, он резко замер. Приподнявшись от плотно прижатого тела, он откинул мокрые волосы. Нет — кажется, прикрыл ими свои полные убийственной жути глаза.

Меж пальцев мелькнули его глаза — ледяные.

— Юн Со Хи.

Он, вытянув руку, обхватил её шею сверху. Проведя по этой длинной тонкой шее так, будто хотел её сломать, он холодно бросил:

— Заткнись и раздвинь ноги пошире. Больше мне от тебя ничего не нужно.

Со Хи закусила дрожащие губы. От невольно пролившихся слёз губы стали влажными и солёными.

* * *

Люблю ли я Юн Со Хи?

Гё Хён всякий раз, слыша это, усмехался.

Любить такую женщину — что за нелепейшая мысль.

Разумеется, поскольку нелепа не она, а он сам, он признаёт, что было и такое время.

Смешно, но Ли Гё Хён любил Юн Со Хи.

Как можно было так глубоко провалиться — он любил её так безумно, что все, включая его самого, недоумевали.

Что без этой женщины нельзя, что без Юн Со Хи в груди пустота и не вздохнуть.

Всю жизнь ему твердили, что его брак станет «выгодной сделкой», и он сам с этим соглашался, но, вопреки этому, он решил провести всю жизнь с Юн Со Хи, у которой не было ни имущества, ни достижений.

Он даже вёл детский, глупый счёт: если, отбросив всё, что имеет и будет иметь, он получит эту одну женщину, — вот это и есть «выгодная сделка».

Раз без этой женщины он всё равно точно будет жить с пустым сердцем, в пустоте, — тогда счёт был не так уж неверен.

Итак, началось всё с профильного фото, полученного со смотровыми документами.

Как попугай передавая вниз указание сверху — найти лицо свежее и при этом внушающее доверие, — он и сам считал требование правления вздорным.

Чтобы было свежо, лицо должно быть незнакомым, а много ли на свете наивных корейцев, что вот так сразу поверят человеку, которого видят впервые.

Тот, кто при первой встрече старается внушить доверие, обычно мошенник — не лучше ли поостеречься. Приевшиеся лица, что долго холили свой образ, для имиджа компании были бы полезнее. Председатель Ли Гиль Чжэ, что особенно жалел денег на рекламу, любит новичков. Хотя и одного из них толком не запомнит.

В нынешнем мире, где всё — лишь показной, надуманный образ, дизайн продукта каждый раз одинаков, а модель рекламы ищут только с новым лицом — тоже противоречие, ну да ладно.

В нынешнем мире, где классику и тренд выдают за одно, и это можно было подать как «философию менеджмента».

Хотя это и не значит, что требование «нового лица, внушающего доверие» имеет смысл.

Так Гё Хён по обязанности перелистывал груду бумаг и на её профиле чуть задержался.

Обычный профиль: чёрная водолазка, длинные прямые волосы аккуратно собраны в хвост. Композиция как у прочих актрис, но — отчего же.

Гё Хён на миг подумал: «За такой женщиной, наверное, захочется понаблюдать подольше». Настолько, что это даже вызывало подозрение.

Лицо симметричное, будто нарисованное; большие, как у оленя, глаза, прямая переносица с чуть вздёрнутым круглым кончиком, пухлые, будто зажавшие вишенку, губы. Стандартная красавица — и всё же чуть красивее стандарта.

Честно говоря, он решил, что это фотошоп, но на приложенном видео крупные, тесно и складно посаженные черты виднелись ещё отчётливее.

Но если она приглянулась просто оттого, что красива, — это, как правило, лёгкий интерес или пошлое вожделение, а Гё Хён считал такое лишним в жизни.

Что может быть банальнее красивой женщины.

Даже назови её чуть, совершенно особенно красивой женщиной — в итоге это всё равно человек.

Если без хороших генов, хорошей крови, хорошего фона она хороша разве что в постели, то это всё равно что онанизм, не способный даже к продолжению рода.

К таким грязным занятиям Гё Хён интереса не питал.

Ему и вживую-то было не любопытно, так что на прослушивание он и не пошёл, но, войдя в мужской туалет на гомон собравшихся людей, он увидел там ту женщину.

Взгляд сам собой упал на её руки, что доводили до пупка расстёгнутые уже до ложбинки груди пуговицы.

Когда он, выгнав вслед вошедших посмотреть, что случилось, мужчин, обернулся, женщина уже застёгивала расстёгнутые пуговицы обратно.

Пальцы на пуговицах были не то чтобы холёные, но длинные и изящные. Вслед за ними — намокшие полы блузки, липнущие к коже.

Не успев подумать, не заигрывает ли она, он невольно перевёл взгляд на мокрую ложбинку груди.

Впервые он узнал, что изгиб может быть такой соблазнительной линией. И что на теле человека может быть такая головокружительная линия.

Скользнув взглядом вдоль этой линии, он увидел, что к влажной белой шее, как водоросли, липнут тонкие волосы.

Полураздетая мокрая женщина в мужском туалете.

В обычный день он бы поморщился, но Гё Хён смотрел, когда же она наконец застегнёт все пуговицы. Увидь его кто, наверное, сказал бы: вид как у пса в течке. Не школьник ведь, а от одной лишь ложбинки груди ему стало неудобно в паху — так что это было бы не так уж неверно.

Она, остановившая руки из-за телефонного разговора, повесила трубку и посмотрела в зеркало, и там их взгляды встретились.

Когда вместо белой, соблазнительной ложбинки груди он встретил эти тёмно-каштановые глаза, её зрачки испуганно расширились — и, наверное, это был тот самый миг.

Слишком короткий, чтобы в жизни что-то переменилось, да ещё и мужской туалет.

Никто не хочет, чтобы его жизнь пошла наперекос в таком месте, но в тот день, в том месте произошло столкновение, достаточно сильное, чтобы перевернуть всю жизнь Гё Хёна.

От вибрации и грохота кожа заныла. Никто, наверное, не почувствовал, но Гё Хён знал точно.

Он полностью сошёл с орбиты, по которой всегда шёл ровно, и отчаянно силился лишь сохранить пристойное лицо.

С лицом человека, у которого ничего не случилось, ровным голосом он заговорил.

Небольшая симпатия. Любопытство, желание встретиться ещё разок-другой. Как ни твердил он себе это, то, что он переживал, было настолько незнакомым, впервые испытанным чувством, что легко к нему отнестись он никак не мог.

Вспоминая сплетённые в её глазах восхищение и симпатию, её положение начинающей актрисы, своё положение, он и порядком возгордился.

Может, она уже знала его, — думал он и так.

По её невинному взгляду, по неловкому разговору выходило, что вряд ли, но, честно говоря, тогда он был известнее самой Юн Со Хи.

Женщин, что подбирались к Гё Хёну, желая преуспеть, стать известными, было не сосчитать. Да и без того большинство женщин, что он встречал в жизни, выказывали ему симпатию, так что его мысли были не сплошь высокомерием.

Но, вручив визитку и ожидая звонка, что всё не шёл, Гё Хён почувствовал, что всё скрипит и разлаживается.

Стоило сойти с орбиты — и мир оказался сплошь каменистым полем и грязной топью. Его крепкие колёса сминались и ломались, и, будто дороги никогда и не было, он куда-то безвольно катился вниз.

Хоть он и сам Ли Гё Хён, но, сойдя всего на волосок, остался лишь тупицей, что за всю жизнь ни разу не встречался и не знает даже, как подступиться к понравившейся женщине.

Так или иначе, до конца съёмок рекламы Со Хи ему не позвонила. И сам он позвонить первым не мог.

Не из-за упавшей гордости — мол, не настолько ему невтерпёж, — а потому, что был в положении, где позвонить первым начинающей актрисе, снявшейся в рекламе его же компании, легко сошло бы за злоупотребление.

Столкнись они снова хотя бы случайно, он заговорил бы ещё раз. С такими мыслями прошёл где-то месяц.

Он и не считал своё чувство лёгким, но, случайно столкнувшись с ней в кинотеатре, снова переменил мнение.

Остановиться будет невозможно.

Не сбеги он сейчас — ему наверняка захочется видеть все её выражения лица. Захочется безраздельно владеть и слезами, и улыбкой, и жадно желать каждого её волоска.

Ненормальное чувство бурлило, и он рассудил: раз такое чувство — лучше его не знать. В ушах громко выла сирена, вспыхивали аварийные огни.

Гё Хён ушёл оттуда и силился вернуться к обычной жизни. Хоть он отчаянно старался не думать о ней, вернуться в разум, на свою орбиту стоило немалого времени.

Никто им не вертел, а он больше не хотел, чтобы им вертели, и, хоть встретиться они всё равно не могли, желал никогда больше её не видеть.

Он не хотел совершать глупость — лезть в трясину, прекрасно зная, что это трясина. Провались — и уже никогда не выберешься, побарахтаешься и уйдёшь под воду.

Но, как ни нелепо, в следующий раз он увидел её в положении, которое невозможно было проигнорировать.

Впрочем, эту женщину он не смог бы проигнорировать, увидев когда угодно, так что это лукавое оправдание.