Контент удален!

Он предвидел это ещё с той минуты, как тётка Сон Син дала понять, что знает, — но последовал вызов от деда, председателя Ли Гиль Чжэ. Симптомы болезни Альцгеймера у бабушки, Хон Чжон Им, в последнее время день ото дня усиливались, и без того вечно затянутое тучами лицо председателя Ли Гиль Чжэ было мрачным, и он заговорил, не дав Гё Хёну и сесть:

— Расстанься.

Гё Хён стоя посмотрел на деда. Дед, придерживая лоб, даже не поднял на него глаз и повторил:

— Кончай уже с этим. И сходи на смотрины. Я тебе несколько отобрал — выбирай из них или со всеми встречайся.

— Боитесь, что жеребец засеет семя где попало?..

Когда Гё Хён нарочно не сел и спросил, дед только тогда поднял голову.

— Что? Что ты сейчас сказал? Слышал, ты и на Сон Син набросился, — из-за девки совсем очумел, ни верха, ни низа перед глазами?

— Что дурного, если у меня роман? Другие внуки хоть с женщинами, хоть с мужчинами — вы и внимания не обращали.

У председателя Ли Гиль Чжэ было четверо детей и девять внуков. Хоть он и не желал слушать, если те шумно распутничали, вести доходили и до ушей Гё Хёна.

Наглотавшись наркоты, устроили групповуху и подхватили какую-то болезнь; забеременела женщина, а она не хочет избавляться, и все взмокли; привёл, мол, парня-айдола, чтобы жениться. Сколько ни ходили такие разговоры, он ни разу не слышал, чтобы дед вызвал кого-то и отчитал.

На замечание Гё Хёна дед дёрнулся и, наоборот, повысил голос:

— Проявляю заботу — так и это плохо? Оттого и говорю, что ни разу не слышал, чтоб ты с кем-то встречался. Хранил невесть зачем целомудрие, а теперь на старости лет шумно крутишь роман, кольца скупаешь, — прикажешь молчать? Кто она. Что за женщина, что за развратница? А?

— Лучше бы вам сделать вид, что не знаете…

Знай, мол, и разбереди болячку.

Гё Хёна раздражало, что дед употребляет в адрес Со Хи слова вроде «девка» или «баба». Особой нужды сдерживаться он не чувствовал.

— Разве вы не знаете, что роман, чем сильнее ему мешать, тем ярче горит. Оставь вы всё как есть — может, повстречались бы да и расстались.

Гё Хён нарочно сказал то, что деду слышать всего противнее. Мать Чжа Ён, наверное, потому и оставляла всё как есть, — так к чему вызывать человека и унижать.

— Что, стоило мне велеть расстаться — и в тебя вселился дух упрямца-лягушонка? Ах ты, наглец, кого вздумал стращать?

— Думайте как хотите.

Расставаться он изначально и не собирался, но Гё Хён вдруг подумал: «А не жениться ли на Со Хи?» Мысль пришла внезапно, но так естественно, будто он думал об этом с самого начала.

Дед, багровея и бледнея, будто давя гнев, залпом, как вино, выпил чай. Стук. С грохотом поставив чашку, дед произнёс, как последнее слово:

— Ладно, хорошо. Встречайся с той девчонкой или нет, но на смотрины сходи!

— Вы же говорили, что нет подходящей невесты внуку, — а тут, видно, они вдруг народились гроздьями. По-моему, ещё и не выросли толком.

На колкость Гё Хёна дед усмехнулся: «Ха».

— Кто угодно будет лучше девки, что ты приведёшь. Наверняка встреченная где попало дворняжка. Кто она. Из компании? Была бы годна знакомить — давно бы представил, с твоим-то характером.

Спустился к его уровню, употребляя слова вроде «жеребец», «семя», «случка», — а он меры не знает. Гё Хён, не слушая дальше, склонил голову.

— На днях представлю.

— Какое «представлю»!.. Приведи только в дом! За волосы вытащу да по всему кварталу проведу!

Гё Хён, не сказав больше ни слова, вышел из кабинета.

Женитьба на Со Хи.

Бессовестной была не она, а он. Их брак обернулся бы не для него, а для неё путами на ногах.

Актриса, намного моложе его, с блестящим будущим.

Женщина, что любому видно — станет звездой. Женщина, которой впереди осталось лишь становиться известнее и любимее. Ясная и светлая — такая, что не он, а кто угодно не смог бы её не полюбить.

А «Хёгён», напротив, — дом, где ради денег отринут не то что братьев, но и родителей, а то и убьют. Юн Со Хи было жаль отдавать в дом, где течёт пошлая, коварная кровь.

Дед, бабушка и мать Гё Хёна были бы недовольны Юн Со Хи, а может, и вовсе её невзлюбили бы. Родня — кто знает. Узнав, что Гё Хён отказывается от выгоды, которую сулит брак, в душе-то они порадовались бы, но, конечно, вели бы себя гадко.

Как ни посмотри, у Юн Со Хи не было причины выходить за него.

Он прекрасно знал, что этот союз невыгоден обоим, — отчего же сердце склонялось к браку?

И всё же нельзя. Он-то смирится с этими мелочами, а она — нет.

Гё Хён не отдавал купленные кольца, лишь смотрел на них. Не оттого, что недоставало смелости, а оттого, что не хотел втягивать её в свою несчастную жизнь.

Пока он крепился, дед, бабушка и мать втроём, будто сговорившись, стали подсовывать ему смотрины.

За каждым обедом являлась незнакомая молодая женщина.

* * *

Он было хотел разбудить уснувшую в одеяле Со Хи, но лишь стянул с её лица одеяло, что казалось душным.

Она крепко спала, тяжело, с присвистом дыша. Под пышными длинными ресницами виднелись воспалённые от слёз глаза. Слёзы ещё не высохли до конца.

Она обманывала и водила его за нос почти два года, а Гё Хёну уже было её жаль — и он заново вспомнил, до чего размяк с этой женщиной.

Он тёплым влажным полотенцем обтёр её, спавшую как в обмороке, не подававшую и признака пробуждения, когда он разматывал закрутившееся одеяло.

Обтёр лицо, и волосы в сперме, и шею в пятнах, как при заразной болезни. Когда он обтирал искусанные им до багровых точек соски, она жалобно постанывала: ы-ы, ы-ы. Когда он невольно надкусил лакомую грудь, послышалось, как она бормочет во сне: «Не ешь, нельзя».

Что, во сне он её поедает?

Если вспомнить, что желание проглотить эту женщину в один присест и есть исток его вожделения, сон довольно чуткий и меткий.

Он обтёр и живот, и внутреннюю сторону бёдер, всё в смеси спермы, слюны и смазки, тщательно обтёр длинные ноги до кончиков пальцев и относительно чистые руки.

Гё Хён, обтирая её ладонь, тыльную сторону, тихо склонил голову и вгляделся в эту руку.

Ни у неё, ни у него следа от кольца теперь не было.

Как он старался, воевал со всем миром, чтобы надеть кольцо на эту руку, — а снять его заставил в итоге сам; смешно.

Знаешь ли ты, как я старался умертвить это раздиравшее меня любовью сердце?

Наконец-то он мог смотреть на неё без любви — и это было к лучшему.

Никому не приятно доводить любимого до такого, так что это просто похоть.

Как течка, что бывает у зверей, — вожделение, что утихнет с концом поры; просто пора ещё не кончилась, и осталась неутолённая похоть.

Утолив всё это желание сполна, он и вправду сможет её выбросить. Наобнимавшись до пресыщения, он, может, даже сумеет пожелать ей счастья.

А может, она наскучит ему уже завтра.

Гё Хён отвёл упавшие ей на лоб волосы. Неспешно разглядывая круглый лоб лежащей на боку Со Хи, изящно высокую переносицу, пухлые губы и подбородок, он тихо цокнул языком. Всего-то и посмотрел на лицо, а низ разом отяжелел — значит, по крайней мере завтра он ею не пресытится.

— Тц.

Гё Хён поднял её на руки и прихватил принесённые каблуки.

Когда он, чтобы сменить место, вышел из загрязнённой комнаты в гостиную, у окна поблёскивала большая ёлка, которой он раньше не заметил.

Нет — ёлку поставили ещё при гостях, просто она не попадалась ему на глаза. Серебряные украшения, неприметные разноцветные лампочки. На конце провода, как у ёлки из детства, был маленький выключатель.

Гё Хён уложил у ёлки завёрнутую в одеяло Со Хи. Убрав пустые подарочные коробки — красиво упакованные для антуража, — он перенёс под ёлку все коробки и пакеты, что вчера купил на аукционе.

Впредь он собирался дарить не то, чего хотела она, — совместное житьё с роднёй мужа, свадебное путешествие в виде командировки, скромные дары с оглядкой на семью, — а то, чего хотел он.

Украшения, что тянут шею, руки и уши, платья, что легко снять, машину, что примчится по его зову, каблуки такой высоты, что в них не пройтись самой.

Он поставил у её ног те самые каблуки и нажал выключатель на конце провода лампочек. Ёлка замерцала огнями, полилась механически наигрываемая рождественская мелодия.

Как нельзя кстати за тёмным окном сыпал мелкий, как крупа, снег.

Только тогда он вспомнил, что сегодня — сочельник.

И что на прошлое Рождество снега не было, и она огорчалась.

Гё Хён отвёл взгляд от окна, за которым падал снег, и снова посмотрел на спящую как мёртвая Со Хи.

На коже спящей Со Хи то и дело мерцали, окрашивая её, разноцветные огни. Поверх оставленных им следов — красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, а потом, будто хором, мигая…

Гё Хён принёс даже стул, сел и открыл шампанское. Разлил вино в оба бокала на столе. В жёлтую жидкость, что плескалась и поднималась, тоже впитывались разноцветные огни.

За всю жизнь он ни разу не получал на Рождество желанного подарка, но этот подарок пришёлся ему весьма по вкусу.

Глядя на спящую, он сделал глоток.

Вкус был сладостный.