Контент удален!

Цяо Аньхао, глядя на эту картину, побледнела, прикусила нижнюю губу и тихо спросила:

— Это ты получил травму, когда спасал меня?

Они снимали современную драму, без единой сцены драки. Единственное, что могло его ранить, — это то, как она упала с качелей, а он её подхватил и сам поцарапался...

Цяо Аньхао вдруг вспомнила тот день, когда открыла глаза: взгляд Лу Цзиньняня, устремлённый на неё, был полон тревоги и паники. Но тогда выражение его лица сменилось слишком быстро, она не была уверена, поэтому в душе зародилось сомнение, но она боялась в нём признаться. А сейчас, увидев рану на его спине, то сомнение, которое она силой заставила себя забыть, снова с боем прорвалось к сердцу...

Лу Цзиньнянь, может, в глубине души он всё-таки немного о ней беспокоится? Иначе зачем бы он так самоотверженно бросился её спасать?

В душе Цяо Аньхао всё смешалось. Интуиция подсказывала, что она не ошибается, но она боялась, что это лишь её собственное самомнение. Цяо Аньхао долго боролась с собой, но в конце концов не удержалась, слегка приподняла веки, взглянула на профиль Лу Цзиньняня и осторожно спросила:

— Почему ты в тот день меня спас?

Кончики пальцев Лу Цзиньняня слегка дрогнули. Рука, которой он хотел стащить Цяо Аньхао с себя, сжалась и разжалась, разжалась и снова сжалась, в конце концов беззвучно опустилась на кровать. Он долго молчал, потом закрыл глаза, скрывая все эмоции, и ровным тоном произнёс:

— Если бы с тобой на моей съёмочной площадке что-то случилось, я не смог бы отчитаться перед Сюй Цзяму.

Почему он её спас? Он так сильно её любит, разве мог он равнодушно смотреть, как она получает травму у него на глазах?

Он думал, что нет в мире ничего печальнее: он заботится о ней, поэтому так самоотвержен, но вынужден искать разумный предлог, чтобы казаться безразличным.

«Оказывается, он спас её из-за Цзяму-гэ...» — в душе Цяо Аньхао не то чтобы не было разочарования, но она всё же спокойно произнесла:

— О, — показывая, что поняла.

Лу Цзиньнянь больше не сказал ни слова.

Помолчав, Цяо Аньхао вспомнила, зачем пришла. Она посмотрела на рану на спине Лу Цзиньняня, хотела протянуть руку и коснуться, но побоялась причинить боль, в итоге отдёрнула пальцы и тихо спросила:

— Очень больно?

Рука Лу Цзиньняня слегка сжала одеяло.

Очень больно?

Всего пара простых слов, но для него это была роскошь, которую он когда-то жаждал всем сердцем.

В детстве он перенёс операцию по пересадке костного мозга, поэтому его тело всегда было слабее, чем у других. После смерти матери, разве десятилетний ребёнок мог о себе позаботиться? Он часто простужался и температурил. Приходя в клинику, он видел сверстников, которых родители нежно оберегали, как ненаглядное сокровище, а он всегда был один.

Тогда он был маленьким и тоже хотел, чтобы о нём заботились. Хотя мать не раз говорила, что отец и семья Сюй не имеют к нему отношения, он всё же, снова заболев, побежал к зданию администрации семьи Сюй и присел у входа, поджидая отца. Он думал, что если заболеет, то получит хоть немного отцовского внимания. О, нет, не внимания — достаточно, если отец просто взглянет на него. Он, еле держась на ногах от болезни, ждал долго и наконец дождался отца. Но не успел он и слова сказать, как отец нахмурился и с мрачным лицом спросил: «Кто тебе разрешил сюда приходить? Убирайся!»