Уникальным был не только материал ленты. Женщины часто вплетали ленты в волосы, но обычно завязывали их бантом. Эта же была завязана каким-то хитрым узлом: два заострённых конца лежали один на другом и свободно ниспадали.
И так же, как концы этого узла, женщина сложила руки, сцепив их перед собой…
— Ох… не стоит.
Похоже, она либо умрёт, если её возьмут за руку, либо считает мои руки рассадником проказы.
Отвергнув его помощь, она, словно задумавшись о чём-то своём, осторожно покосилась на него и спросила:
— А будет невежливо, если мы пойдём не держась за руки?
Абелю очень хотелось сказать, что да, невежливо, но её робкий взгляд был прикован к одиноким торговкам.
— Что вы, вовсе нет. Просто дорога неровная.
Несмышлёная чужестранка ответила ему улыбкой:
— Понятно. Тогда не переживайте, я отлично хожу сама.
— …Вот как.
Ну да, что уж там. По ней видно.
Когда ни свет ни заря она вытащила его из постели и заявила, что хочет пойти на Центральный рынок, Абель даже обрадовался. Рынок славился своей суетой и толкучкой, так что он был уверен: стоит ей туда зайти, как она тут же попросится обратно. Она ведь чужестранка, толком не знает, куда пойти. Я просто возьму её под ручку, нашепчу нежностей и отведу в тихое кафе при хорошем отеле. Так он думал.
Однако, вопреки ожиданиям, её кажущаяся беспомощность оказалась иллюзией — она и вправду «отлично ходила сама».
Сквозь снующую толпу торговцев, которым не было дела ни до кого, кроме собственных товаров, Со А порхала легко и невесомо. Она ни разу не споткнулась на неровной брусчатке и, словно у неё были глаза на затылке, виртуозно уворачивалась от катящихся сзади тележек.
Если немного утрировать, Абелю казалось, что даже боевой отряд Райхинхардта, специализирующийся на скрытных засадах, шумел бы больше, чем она. Настолько её движения были тихими и проворными.
И вот так, тихо и проворно, она обошла весь рынок вдоль и поперёк.
Улыбка медленно, но верно сползала с лица Абеля.
Во-первых, он терпеть не мог рынки. В детстве ему пришлось вдоволь наскитаться по рыночным задворкам, поэтому такие места вызывали у него лишь стойкое отвращение.
А во-вторых — и это была главная причина, — улыбаться было попросту бессмысленно: цель на него не смотрела. Она смотрела только вперёд.
Ближе к полудню, как это часто бывает на рынках, образовалась давка. Им пришлось остановиться возле лавки с сосисками. Главный сердцеед Райхинхардта по привычке попытался поймать взгляд своей цели. Её глаза были устремлены на сосиски, шипящие на гриле, и он решил, что это отличный шанс завязать разговор.
— Раз уж мы на рынке, я знаю тут неподалёку один отличный ресторан…
Тайная мекка для влюблённых парочек на верхнем этаже отеля с потрясающим видом.
— Эй, я же сто раз говорил: не складывай сюда свои коробки!
— Да хоть тысячу раз скажи! Это не твоя земля, какое тебе дело, складываю я их тут или нет?!
Но они находились в самом сердце рыночной толкучки. Его бархатный, тщательно поставленный голос не просто утонул в криках ругающихся торгашей — этот гвалт его буквально сожрал.
— Госпожа, попробуйте! Самые вкусные во всём Бюэсе!
В эту же секунду в руках Со А каким-то чудом оказалась сосиска, и, судя по её взгляду, она была не прочь её съесть — время близилось к обеду.
— И цена смешная! Всего десять тысяч керте!
Торгаш, всучивший ей сосиску, явно решил нажиться на наивной иностранке. Раздражённый царящим вокруг хаосом, Абель всё же сохранил лицо и с вежливой улыбкой вмешался:
— Разве это не перебор?
— Идите в другое место, если не нравится. Везде такие цены.
Абель Стинг мог спокойно смотреть, как цель оплачивает его ужин за несколько десятков тысяч керте в элитном ресторане, но позволить впарить ей сосиску за десять тысяч, содрав втридорога, — это было выше его сил. Он, в отличие от Симона фон Бернхайма, не был аристократом с рождения.
Абель грозно нахмурился, возвышаясь над девушкой. Сквозь маску утончённого джентльмена проступило истинное лицо свирепого беспризорника из подворотен.
— Сколько, вы говорите, стоит эта сосиска?
— …Пять штук за десять тысяч керте.
Он одержал лёгкую и безоговорочную победу.
И именно это привлекло внимание женщины, которая до этого в упор не замечала блистательного Абеля Стинга. А точнее — его навык торговаться.
Чужестранка, которая, по его расчётам, должна была сбежать с рынка в первые же пять минут, после лавки с сосисками направилась к барахолке, где продавалась всякая всячина, и выбрала себе блокнот. Та самая женщина, которая до этого мастерски игнорировала каждую его попытку подать ей руку и избегала зрительного контакта, теперь сжала блокнот в руках и с надеждой посмотрела на него снизу вверх.
Как бы говоря: ну-ка, покажи ещё раз, на что способен.
— …Сколько?
— Пятнадцать тысяч керте.
В ценах она не разбирается, зато людей читает отлично.
— Дядя, какие пятнадцать тысяч керте за эту книжонку?
Сквозь элегантный фасад снова прорвался уличный говор.
— Две тысячи.
— Отдайте за три.
И только после этого чужестранка с довольным видом заплатила за блокнот и даже одарила Абеля улыбкой.
— Спасибо.
— …
Именно с этого момента у него появилось дурное предчувствие.
Женщина, которую Абелю Стингу было поручено соблазнить, обошла рыбные ряды, мясные лавки и вообще всё, что только можно, с таким энтузиазмом, словно родилась на свет только ради того, чтобы впервые увидеть рынок.
Дело было даже не в Абеле, изнеженном обществом знатных дам, — даже оперативники из группы поддержки, следовавшие за ними по пятам, были готовы выть от усталости. И в тот момент, когда Абель начал молиться, чтобы они просто выбрались с этого проклятого рынка (к чёрту уже это соблазнение!), она вдруг спросила:
— Вон то место… это и есть кафе?
И Абель, и вся группа поддержки мысленно возликовали.
— Хотите зайти?
— А можно?
Если бы он только знал, в какую трясину превратится это кафе, он бы лёг костьми, но не пустил её туда.
Эта непробиваемая чужестранка каким-то непостижимым образом усвоила правило: сидеть в кафе, заказав всего один напиток, невежливо. Поэтому она заказывала кофе каждый час.
И выпила целых шесть чашек.
Блядь. Шесть чашек.
***
Когда на закате Со А и Абель вернулись в резиденцию, Барбара и остальная прислуга недоумённо переглядывались.
Хрупкая на вид чужестранка выглядела свежей и бодрой, в то время как Абель Стинг молча, словно человек, потерявший волю к жизни, убрёл во флигель. Все были уверены, что после столь долгой совместной прогулки они вернутся как минимум держась за руки. Поэтому вид выжатого как лимон Абеля поверг их в шок.
Со А же, почувствовав, как десятки невидимых теней, следовавших за ней весь день, рассеялись по территории поместья (хотя она и не догадывалась об истинных мотивах Абеля), вежливо поклонилась Барбаре и поднялась к себе.
Двустворчатые двери центрального холла были плотно закрыты, в коридоре стояла мёртвая тишина. Через окна был виден погружающийся во тьму сад. В чёрных тенях деревьев медленно и бесшумно скользили силуэты, то появляясь, то снова исчезая.
Зайдя в кабинет, она невольно посмотрела налево. Из-за дверей спальни Оскара не доносилось ни звука.
Войдя в свою комнату, она положила на стол блокнот, который всю дорогу прижимала к груди, и сняла верхнюю одежду. В мешочке, приколотом английской булавкой, ещё оставались деньги — этого хватит до послезавтра.
Она зажгла газовую лампу и повесила одежду в шкаф. Вскоре появилась Барбара с подносом.
— Ваш ужин. Я зайду за посудой через час.
— Спасибо.
Экономка, похожая на ожившую железную статую, чуть повела бровью и вышла. Только убедившись, что она ушла, Со А села за стол.
На круглой тарелке лежал кусок хрустящего жареного мяса, а рядом — щедрая порция салата. В этой заморской стране всё было чужим — от архитектуры до еды.
Мясо оказалось вкусным, с хрустящей корочкой. Кисловатые овощи ей не очень понравились, но они неплохо перебивали жирность мяса.
Медленно пережёвывая пищу, она вдруг поймала себя на мысли, что ей до дрожи хочется горячего варёного риса. Белоснежного риса, от которого идёт пар.
Она грустно усмехнулась.
«Какая же я неблагодарная. В таком положении ещё и перебираю едой».
Со А заставила себя съесть всё до последнего кусочка, терпеливо пережёвывая непривычную еду. Стоило ей отложить вилку, как в комнату вошла Барбара. Экономка взглянула на совершенно пустую тарелку и спросила:
— Подать добавки?
— Нет, спасибо, я наелась.
Барбара коротко кивнула и принялась убирать посуду.
— Завтра тоже планируете пойти на рынок?
— А есть какие-нибудь другие рынки, кроме того, где я была сегодня?
Вопрос Со А заставил Барбару задуматься.
На самом деле приказы Оскара относительно Со А ставили её в лёгкое затруднение.
Он запретил ей покидать пределы столицы, но приказал по возможности не ограничивать её свободу внутри города.
«Следить, не терять из виду, но предоставить относительную свободу» — таково было распоряжение.
