Контент удален!

Настал следующий день после обряда совершеннолетия. Девушки, которым уже подыскали женихов, сразу же поднимали волосы и закалывали их шпилькой, но она по-прежнему носила девичьи косы.

И всё равно это был хороший день.

«Какая ты красивая… Со А».

Драгоценное имя, которое раньше она видела лишь написанным на бумаге. Это был первый день, когда её назвали настоящим именем.

Со А посмотрела на того, кто её позвал.

На мужчину, которому так шли одежды из белого моси и синее море за его спиной.

Вспомнив дедушку, она вновь обрела цель, которая в последнее время стала от неё ускользать.

Дрожь в пальцах постепенно унялась.

Со А смотрела на девушку, стоящую на фоне синего моря. На ту, что бережно хранила своё драгоценное имя в самом сердце.

Да…

Да.

Как же хорошо, что я оставила тебя там.

Со А медленно, размеренно принялась раздеваться.

Бережно отстегнула янтарное норигэ и сняла светло-жёлтое чогори. Затем стянула нежно-голубую чхиму и скинула туфельки-танхэ.

Когда она снова подняла глаза, девушки, смущённо улыбающейся на фоне синего моря, в зеркале уже не было.

Теперь там отражалась женщина с выступающими ключицами и голыми плечами. Вдоль мягких округлостей груди спадала красная лента. Со А осторожно подняла руку и коснулась кончиков тэнги. Лента, которая и так едва держалась, безвольно соскользнула вниз.

Она принялась разглаживать смятую шёлковую ткань ладонью. Гладила её снова и снова, словно расправляя дни, которые казались сплошным страданием, но в которых, как оказалось, прятались крупицы счастья. Аккуратно свернув тэнги, она положила её поверх сложенной одежды и развернулась.

Пока сожаления не породили нерешительность.

А нерешительность не пригнала за собой страх, готовый поглотить её целиком.

***

Оскар, прислонившись к подоконнику, закурил очередную сигарету. Он уже давно сбился со счёта, какая она была.

«Если будете курить в таком темпе, скоро лишитесь здоровья».

Вспомнив слова Барбары, прозвучавшие не то как забота, не то как проклятие, он нахмурился.

«И что с того?»

Тогда экономка ничего не ответила, лишь молча забрала пепельницу. И больше никогда не повторяла этих слов.

Оскар прикурил. Если его здоровье сгорит так же быстро, как эта сигарета, мать будет только счастлива. Всё состояние семьи Райхинхардт перейдёт в её руки.

Едкий дым заполнил лёгкие и вырвался наружу. Оскар бросил мимолётный взгляд вниз и усмехнулся.

Возбуждение, раздувшееся до отвратительных пределов, стало таким сильным, что отдавало болью.

Разум вопил, что происходящее — чистое безумие.

Да, она принесла ключ, и за это он был ей благодарен, но она всё ещё оставалась подозрительной фигурой.

Она утверждала, что ей нужны деньги, но он ни на секунду в это не поверил. Поэтому он приказал навести о ней справки, а приставил к ней Абеля в качестве страховки и соглядатая, требуя ежедневных отчётов о каждом её шаге.

Пока что ничего подозрительного не обнаружилось.

Отчёты Абеля были просто смехотворны. Да, она каждый день куда-то ходила, но это были лишь рынки, а за сегодняшний инцидент Абель нёс личную ответственность. Доклад от «волков», отправленных на её родину, ещё не поступил, но Оскар собирался просто игнорировать любые детали, которые не представляли для него угрозы. Главное — открыть сейф в Пельпе.

Глаза Оскара, медленно затягивающегося сигаретой, потемнели.

Если бы она заговорила о контракте и заявила, что никуда не поедет, это вызвало бы куда меньше подозрений. Даже если бы она потребовала больше денег, он бы просто посмеялся и согласился.

«Я хочу быть рядом с вами».

Для искреннего признания — она даже не смотрела ему в глаза. А для попытки соблазнения — выглядело слишком жалко.

В любом случае, ни то ни другое не имело к нему, Оскару, ни малейшего отношения. Обе догадки казались до нелепости абсурдными.

Но тогда что это такое?

Ощущение, словно тысячи насекомых копошатся во внутренностях — тошнотворное, тянущее чувство в солнечном сплетении.

Взгляд Оскара стал таким же холодным и глубоким, как воды древнего подземного озера.

— …Блядство.

Ругательство сорвалось с губ само собой. Пока сизый дым медленно, словно морозный воздух, выползал изо рта, он грубо потёр лицо рукой.

Может, нужно было просто сбрасывать сексуальное напряжение по мере его появления, как голод или сонливость? Если бы он так делал, возможно, эта мимолётная похоть, грозящая сейчас сожрать его рассудок, не разрослась бы до таких масштабов? Но от одной мысли об удушливом запахе парфюма и пудры, исходящем от шлюх, готовых раздвинуть перед ним ноги, к горлу подкатывала тошнота.

Время внезапно свернулось в петлю.

Замершая женщина и он сам, нависший над ней.

Шершавое прикосновение её сухих губ… было тёплым.

— …

И всё.

Больше ничего особенного.

Оскар медленно выдохнул задержанный воздух.

Да. Вот и всё.

Похоть подобна волнам: она поднимается, опадает и снова накатывает. А за гребнем волны, взметнувшейся к самым небесам, всегда следует бездонная пропасть.

Уж лучше вызвать шлюху — это в сто раз проще. Приказать ей смыть с себя эту вонь и сбросить это проклятое возбуждение. Быстро, грязно, без последствий.

Придя к этому выводу, Оскар отстранился от подоконника. Он уже собирался затушить едва начатую сигарету, как вдруг…

Чуткий слух уловил звук открывающейся двери.

А затем послышались шаги.

Шлёп… шлёп…

Это был не сухой стук жёстких подошв о камень, а тихий звук босых ног, ступающих по полу.

— …

Дымок извивался над кончиком сигареты, которую он так и не затушил.

Шлёп… шлёп… шлёп…

Нерешительные, полные колебаний шаги приближались.

Темнота перед глазами, дымок от сигареты и нелепый вывод, к которому он пришёл после долгих терзаний, — всё это в одно мгновение отошло на задний план.

— …Я…

Женщина остановилась. А Оскар снова поднёс ко рту сигарету, которую минуту назад хотел затушить.

Тихий треск тлеющего табака и выдох, густой от дыма, наполнили огромную спальню.

Хрупкая, звенящая тишина, в которой, казалось, можно было услышать, как течёт время, тяжёлым грузом легла на плечи мужчины, способного за одну ночь стереть в порошок целую корпорацию наёмников.

И эту невыносимую тишину вдребезги разбил один-единственный, нелепо робкий звук.

Шлёп…

Её голос был до смешного тихим.

— …Ваша светлость.

Взгляд Оскара медленно скользнул по ней.

Казалось, женщина была задрапирована в саму тьму.

Тёмно-синий халат сливался с мраком комнаты, размывая контуры её фигуры. И, возможно, именно поэтому участки обнажённой кожи казались ослепительно-белыми.

Маленькие ступни, выглядывающие из-под полы халата; тонкая шея; руки, судорожно сжимающие полы ткани на груди; склонённое лицо.

Ему показалось, что он видит, как сквозь её приоткрытые губы вырывается прерывистое дыхание. Губы, которые он целовал, словно в бреду; нежная плоть за ними; аромат свежей зелени, проникающий в лёгкие — всё это в один миг сокрушило стену его сомнений, которую он так долго выстраивал. Он физически ощутил, как ледяная башня его разума зашаталась и рухнула до самого основания.

…Больной ублюдок.

Оскар зло, безжалостно усмехнулся над самим собой. Ему хотелось не просто посмеяться, а влепить себе хорошую пощёчину.

Всего лишь похоть.

Жалкая потребность, от которой можно избавиться, просто сбросив напряжение, — и она явилась к нему в таком нелепом виде. Он даже не мог понять, что сейчас клокочет в нём: злость на самого себя или грязное, животное вожделение. Да и не было смысла пытаться их разделить.

Я что, блядь, мартовский пёс?

Что в ней вообще такого?

Оскар впился в Со А свирепым взглядом хищника и глубоко затянулся. Не отрывая от неё глаз, как от добычи, он направился к дивану.

Включив стоявший рядом газовый торшер, он сел на диван. Женщина, всё это время судорожно стискивавшая края халата, робко посмотрела на него. А затем, словно идя на эшафот, сделала шаг в его сторону. С лицом человека, готового сбежать в любую секунду.

Маленькие, белые ступни то показывались из-под тёмного подола, то снова скрывались. С каждым её неуверенным шагом темнота, скрывавшая её, рассеивалась в свете лампы.

Очертания её стройных ног, проступающие сквозь гладкую ткань; каштановые волосы, спадающие до поясницы; побелевшие от напряжения костяшки пальцев, судорожно стискивающие халат на груди; скрещённые руки; а затем — тонкая белая шея и опущенное лицо.

И тогда Оскар понял: густая темнота была её последним убежищем.

Боишься до смерти.

— Так ты правда хочешь со мной поиграть?

Услышав его издевательский, пропитанный сарказмом голос, женщина вздрогнула.

Это зрелище вызвало у него смех. От хриплого, пробирающего до костей смешка её выражение лица стало ещё более жалким.

— Если хочешь играть — не стой там столбом.

Её красные губы дрогнули. Он отчётливо видел, как она в панике моргает, не смея поднять глаз. А когда он заметил, как мелко трясутся её руки, судорожно вцепившиеся в воротник на груди, его фальшивый смех медленно растворился в воздухе.

Настроение, казавшееся и так пробившим дно, рухнуло ещё глубже.

Дикое, первобытное желание прямо сейчас вывернуть эту женщину наизнанку вспыхнуло внутри него, как огонь на ветру. Казалось, по венам вместо крови хлынул расплавленный металл, сжигая внутренности.

Свободной рукой Оскар потянулся вперёд и схватил её за дрожащие пальцы.