Теперь, когда ему больше нечего было бояться в этом мире, будни прокурора Ли Сон Чжина перестали быть однообразными.
Выходя из здания суда после последнего за день заседания, он больше не снимал очки, даже когда кроваво-красный закат слепил глаза. Теперь он пристально вглядывался в лица тех, кто пытался привлечь его внимание, и старался запомнить каждое из них — эти унизительно-заискивающие гримасы людей, любой ценой желавших ему угодить.
В восемь вечера, закончив дела, он словно по расписанию звонил Сим Хён Нам.
От одного короткого «Алло» его член вставал колом. Он лениво потирал пах и растягивал слова:
— Не забыла?
И эта сучка в ужасе бросала трубку. Всё-таки она была чертовски забавной.
А потом он ехал на встречу со скучной девкой. Традиционный корейский ужин, дорогой японский ресторан или европейская кухня в отеле — они ели эту до тошноты шаблонную еду, а затем он первым поднимался в номер. Как и положено скучной сучке, гордости у неё не было ни на грамм.
— А-ах, а-а-ах, хорошо, как хорошо, м-м-м…!
Ни её стоны, ни ощущения от секса, ни её внешность — в ней не было абсолютно ничего, что бы ему нравилось. Пытаясь хоть как-то сосредоточиться на процессе, он закрыл глаза, но вдруг разозлился.
Сон Чжин выхватил из-под её головы подушку и со всей силы вдавил в её лицо. Вот так уже было получше. Девушка так испугалась, что её влагалище судорожно сжалось, плотно обхватив его член.
— М-м-м!..
Сон Чжин тихо застонал и приоткрыл глаза. Девушка задыхалась, издавая под подушкой сдавленные крики, которых никто не мог услышать.
«Хоть звуки издаёт, как Сим Хён Нам».
Только тогда на его губах появилась довольная улыбка, и он начал с силой вколачиваться в неё, ускоряя темп.
— М-м-м! М-м!..
Достигнув предела, он глубоко вонзился в её лоно и судорожно кончил. В тот же момент он отбросил подушку. Лицо девушки было мокрым от слёз, она судорожно глотала воздух:
— Ха-а… ха-а…
— Умница. Хорошая девочка.
«Хён Нам», — произнёс он чужое имя про себя.
«Представь, что у неё на плечах то усталое, экзотическое лицо», — приказал он себе, закрыл глаза и начал жадно целовать и кусать щёки и губы девушки.
Она, казалось, уже забыла, что он только что чуть её не задушил. Обвила его шею руками и тихо застонала, даже не догадываясь, что он по-прежнему не смотрит ей в лицо.
— Приведи себя в порядок и уходи, малыш.
Ли Сон Чжин натянул брюки и вышел из номера. В спину ему летели полные обиды оклики, но он проигнорировал их и с силой захлопнул дверь. Пошатываясь, он шёл по ярко освещённому коридору, устланному мягким ковром, и размышлял.
«Сначала — свадьба. А потом я стану лучшим прокурором Отдела национальной безопасности, за спиной которого будет стоять тесть-депутат. А когда придёт время, размажу этого наглого бандита.
Депутат Чан ни за что не позволит своей единственной дочери получить клеймо разведёнки, а главное — не сможет просто так вышвырнуть зятя, по которому она сохнет до безумия.
Терять такую золотую жилу было бы жаль, но ведь эта женщина принесёт мне статус, который стоит не меньше, — сделка вполне выгодная. К тому же я одним махом уничтожу и главаря мафии, и его шавку».
«Чхве Ын Хён».
Шагая по коридору, Ли Сон Чжин откинул голову и рассмеялся. Наверное, первая ненависть сродни первой любви: когда он думал о нём, по телу разливалось странное возбуждение. Он до сих пор не мог поверить, что его первое поражение, первое унижение было от рук какого-то жалкого бандита.
«Если бы этот крысёныш тогда не убил моего информатора… Я бы просто сажал плохих парней и жил себе припеваючи, изображая образцового гражданина. Я стал таким монстром, от которого даже бандитская подстилка шарахается, только из-за тебя.
И из-за этого ублюдка Сим Хён Нам не может его забыть и льёт по нему слёзы? Несёт какую-то наглую чушь про то, что бросит всё и сбежит с ним? И это при том, что со мной она провела в несколько раз больше времени, чем с ним! Сука. Жалкая служанка».
Он представил, как Пак Син Ок и Чхве Ын Хён, связанные одной верёвкой, отправляются за решётку и больше никогда не выходят на свободу. А он, Ли Сон Чжин, становится героем первых полос газет, восходящей звездой Отдела национальной безопасности, очистившим общество от коммуняк, подрывающих устои государства.
«Верховная прокуратура, Генеральная прокуратура… а потом, возможно, при поддержке тестя — прямая дорога в политику. Буду ездить по стране с предвыборными кампаниями, прикрываясь покладистой женой и послушными детьми. Вонь нищеты окончательно выветрится, и от меня будет исходить только сладкий аромат власти.
А в тайной квартире, о которой жена даже не догадывается, Сим Хён Нам будет ползать передо мной голой и поскуливать».
От этих мыслей у него сладко перехватило дыхание.
* * *
«А можно… вы просто перестанете меня любить?»
Ын Хён прокручивал в голове эту короткую фразу снова и снова. Теперь он даже не злился. Чтобы злиться, нужно было сделать роскошное допущение, что Сим Хён Нам осознала своё место и теперь сожалеет о сказанном.
Он не знал, любовь ли это. Он никогда никого не любил и даже не видел, как это делают другие.
«Наверное, раз она мне не противна, значит, нравится. Но то, что она не противна, не означает, что она меня не бесит. Как можно одновременно нравиться и бесить? Разве так бывает? Как же всё, блядь, сложно».
Ын Хён крепко зажмурился и с раздражением взъерошил волосы на затылке.
Но одно он знал точно. То, что он проявлял к ней несвойственную ему заботу и терпение, о наличии которых даже не подозревал, означало, что она уже стала для него кем-то очень важным. Что бы она ни несла, какие бы галлюцинации ни ловила — он всё равно не мог выкинуть её из головы.
Пришло время признать правду. Они хотели от жизни совершенно разного. И именно поэтому она каждый раз разрушала его слабые надежды. Даже его первоначальное желание просто сохранить ей жизнь оказалось исключительно его собственным, эгоистичным капризом.
Те дни в Пуам-доне тоже были такими. Спокойная, обычная жизнь, о которой он даже мечтать не смел.
Дом, в котором горит свет и где тёплый пол. Девчонка, которая, спотыкаясь спросонья после долгого дневного сна, всё равно выходит провожать его до двери.
«Наверное, так чувствует себя глава семьи, на котором держится дом», — подумал он. Завершая последние приготовления к убийству Пак Син Ока, Ын Хён, казалось, даже испытывал гордость.
Конечно, первые несколько дней, забившись в какую-нибудь глушь, она будет винить себя. Но когда все, кто представлял для неё угрозу, перебьют друг друга и сгинут, она наконец-то станет свободной. Представлять это было радостнее, чем получить ещё несколько лет к своей собственной жизни.
И всё же чувство несправедливости то и дело накатывало на него. То, что она притихла и позволила ему заботиться о себе, было лишь ожиданием того, что он сделает всё за неё. В её глазах он всегда был лишь инструментом, её личным ножом — и этот взгляд не изменился ни на секунду.
А значит, когда он выполнит свою функцию, в её жизни для него больше не останется места.
Проблема была в ожидании награды. Сначала ему казалось, что достаточно того, чтобы она просто была жива. Потом он захотел, чтобы она пришла в себя и сбежала. А теперь в нём начала расти жадная надежда: чтобы хоть десятая часть тех искренних чувств, что он ей показал, вернулась к нему.
Он чувствовал себя туристом, который без подготовки оказался высоко в горах и теперь задыхался, лёжа на земле. Одинокое, благородное спокойствие этой высоты было ему незнакомо и невыносимо.
Чхве Ын Хён вынужден был глотать, как ежедневную пайку, её жалкую, быстро закипающую покорность, и жадно, как воздух, вдыхать редкие крупицы привычной доброты, которую Сим Хён Нам иногда ему отсыпала.
Но теперь, когда она отняла у него даже это, он был в шаге от того, чтобы просто свалиться без сознания. Ему только и оставалось, что винить Хён Нам: посадила его в самолёт, привезла невесть куда и просто выкинула здесь, оставив на произвол судьбы.
Ын Хён медленно опустил голову.
«Смешно. Взрослый мужик сидит и спорит в голове с девчонкой на семь лет младше: кто прав, кто виноват. Хотя на самом деле я сам добровольно сел в этот самолёт».
— Держи, сынок.
Услышав голос старушки — хозяйки палатки, Ын Хён поднял голову. Её морщинистая рука положила в его миску с бульоном удон два шампура с рыбными котлетами омук.
— Что ж ты соджу на голодный желудок хлещешь?
Глядя на исходящий паром бульон, Ын Хён слабо улыбнулся.
Он вспомнил ту девчонку, которая не забыла его обещание сварить сучжеби при следующей встрече и старательно вываривала анчоусы для бульона. Удивительно: даже сейчас, когда всё пошло по пизде, при мысли о Сим Хён Нам на губах появлялась улыбка.
«Это просто от холодного воздуха, который задувает через брезент», — решил для себя Ын Хён.
Он инстинктивно сморщил нос, и старушка, наблюдавшая за ним краем глаза, спросила:
— Ещё бутылочку принести?
— Ага.
Он ответил, зачёсывая чёлку назад, и вскоре перед ним оказалась ледяная бутылка соджу. Глядя на красную крышечку, он снова невольно рассмеялся.
«Воробьёв?! Чик-чирик, воробьёв?!»
«Ага. Воробьёв, блядь. Сама была похожа на воробья, а воробьиные головы жевала за милую душу».
Чхве Ын Хён вспомнил Хён Нам из тех времён, когда она была бедной, жалкой и наивной. Во рту остался горький привкус сожаления.
«Не надо было вообще обращать на неё внимание с самого начала. Не надо было ею интересоваться. Мало ли в Сеуле измождённых, нищих служанок? Если так хотелось помочь одной несчастной девчонке, лучше бы вступил в какой-нибудь профсоюз по защите прав домработниц.
А не сажал её рядом с собой каждый раз, когда ел, чтобы смотреть, как она уплетает еду. Не учил её играть в хатху, пытаясь развлечь. Не любовался её забавно сморщенным от слёз лицом.
Мне нельзя было привязываться. Нельзя было срываться и нести всякую чушь сгоряча. Чем я думал, когда украл её руку и дрочил, пока она спала? Надо было просто идти своей дорогой, даже не подозревая, что она режет себе руки.
Но… как я мог поступить иначе?»
Он видел в Хён Нам самого себя. Она была похожа на маленького, беззащитного Чхве Ын Хёна.
Ребёнок, которому не на кого опереться. Юное тело, растоптанное в закрытом мирке. Девочка, не знающая ничего другого, даже не помышляющая о побеге.
Но Сим Хён Нам отличалась от него. Она не растеряла своей доброты и, даже когда сама была в полной заднице, умудрялась переживать за других. Мир этой служанки был выгребной ямой, но в эту яму всё-таки пробивались лучи солнца.
Рядом с ней ему всё время хотелось дурачиться, и он смеялся над всякой ерундой. Это было похоже на то чувство, когда садишься на мягкое одеяло и невольно хочется прилечь. Чхве Ын Хён хотел сбросить с себя вечную серьёзность, и это было сродни детскому желанию порезвиться.
Но не стоило ему принимать всё это за судьбу.