Теперь я поняла. Моя неприязнь к нему возникла не на пустом месте и не просто потому, что он мой жених. Оказывается, мы с ним птицы одного полёта. Я питаю омерзение к Саробану Рейгро, а он ничуть не меньше презирает меня. Он жаждет чёткого расчёта и контроля, а я ради собственной свободы хочу лишь одного — чтобы он убрался с моих глаз. Я — рыба в пруду, мечтающая о взлёте, а он — рыбак, с досадой сверлящий взглядом рыбу, которая никак не идёт в руки. Стоит нам встретиться, как он несёт не пойми что — то ли увещевания, то ли прописные истины, то ли скрытые угрозы, — и в здравом уме он мне точно не казался.
На его вопрос, умею ли я танцевать, я ответила тем, что от души наступила на его чёрный сапог. Что бы ему ни требовалось, я ни за что не уступлю по доброй воле. Пусть я опротивею ему до тошноты, пусть вызову такое омерзение, что он сбежит от меня куда подальше.
Однако Саробан лишь мазнул взглядом по придавленной ноге и усмехнулся. Он так и оставил её под моей туфлей, словно показывая: сколько бы такая пигалица, как я, ни тужилась, ему всё нипочём. Провокация не то что не сработала — у меня возникло тошнотворное чувство, будто передо мной вывернули наружу его грязную, подлую душонку.
— Значит, вот твой ответ. Выходит, не умеешь.
— С тобой я танцевать ни за что не стану. И да, ты прав. Вот и все мои успехи.
— Чем сильнее ты бесишься, тем лучше я выгляжу со стороны — этакий терпеливый жених, сносящий выходки свихнувшейся невесты. Я ведь даже не требую, чтобы ты была образцовой леди Мидлшана. Или мне на коленях умолять тебя исполнять хотя бы минимум твоих обязанностей?
«Минимум обязанностей» — нашёл какими словами жонглировать. Я отлично понимала, что его планка «минимума» не имеет ничего общего с моей. Мы оба оказались связаны нежеланной помолвкой. И запросы у каждого из нас были совершенно разные.
Можно было бы зажмуриться и сыграть ту роль невесты, какую он хочет видеть. Беда лишь в том, что он выпьет из меня все соки до последней капли — и всё равно не остановится. Пусть даже он тысячу раз прав. С какой стати я должна выпрашивать у него свободу, которая принадлежит мне по праву? Это никакая не мудрая сделка. Это слепое подчинение. Лишь с виду благопристойная кабала, где с каждой новой уступкой ты всё глубже падаешь к его ногам.
— Ты, похоже, до смерти печёшься о чужом мнении. А мне на него плевать. Пусть меня считают хоть первой сумасшедшей Мидлшана — мне всё равно. Я буду ходить только на те приёмы, куда сама захочу, и стану улыбаться лишь тогда, когда захочется мне.
Я толкнула его в плечо — он ухмылялся, словно подначивал: «Ну давай, продолжай». Он разжал пальцы и отпустил моё запястье, будто снисходительно делая шаг назад. Я переменила позу и убрала ногу с его сапога. Сколько ни надрывайся — только глаза заболят от ярости да пересохнет сорванное горло. Он вовсе не собирался препираться. Вернее, не считал нужным даже воспринимать меня всерьёз. Он просто наблюдал за мной, словно забавлялся нелепыми ужимками зверька.
Саробан лишь молча стоял и смотрел на меня — настолько невозмутимо, что это было унизительно. Его глаза, прежде казавшиеся бесчувственными, блеснули искрами смеха. И только когда моё смятение достигло предела, он наконец не выдержал и прыснул со смеху.
Он прижал ладонь ко рту, будто пытаясь сдержать невольный смешок. Но скрыть веселье не удалось — смех всё равно прорывался сквозь пальцы.
Его смех, ясный и звонкий, словно безоблачное небо, не утихал довольно долго. А я дрожала от всепоглощающего чувства унижения.
— Не смейся.
Я не знаю его. Не знаю, чем жил Саробан Майта Рейгро. Нас обручили приказом неведомого короля, которого мы в глаза не видели, и вполне естественно, что нам тяжело принять столь разный уклад жизни. Но я всего лишь кипела от злости, я не глумилась над ним. Он же своей ухмылкой перечёркивал всё, что я говорила, словно несусветную чушь. И даже когда смех наконец угас, в уголках его губ застыла омерзительная улыбочка.
— Ох… Право, Аранес, ты бесподобна. Даже не припомню, когда я в последний раз так смеялся.
— …Я сказала это не для того, чтобы тебя позабавить.
— Знаю. Потому и говорю, что ты поразительна. Наивный романтизм благородных барышень всегда меня забавлял… но в твоей голове рождаются мысли почище этого.
Он достал из кармана перчатки и принялся натягивать их на руки — одну за другой. Похоже, пустая болтовня отняла слишком много времени. Солнце уже садилось. Он тоже явно намеревался покончить с разговором, где с моей стороны летели одни лишь крики. Пристально глядя на меня, прижавшуюся к стволу дерева, он произнёс:
— В шёлковом платье, с шёлковой лентой в косе… Ты, которой уже в следующем году по обычаю королевства Мидлшан предстоит отправиться в монастырь. Ты, которой суждено идти по пути безупречной благородной дамы строже, чем кому-либо. Считай за счастье, что твои грёзы о свободе и это притворство пока ещё вызывают у меня смех.
Натянув перчатки, он застегнул даже крошечную пуговку на запястье. Саробан уже сделал движение, собираясь уйти, но вдруг снова обернулся ко мне. Веселье с его лица сошло без следа — словно его и не бывало.
— Что будет, когда это перестанет меня забавлять?
— …
— Как думаешь, что тогда будет?
— Не строй из себя невесть что. Ты ничего не сможешь мне сделать.
Как же горько было осознавать своё бессилие, когда оставалось лишь огрызаться на словах. Настанет ли когда-нибудь день, когда я обрету силу, способную нанести ему настоящий удар — силу, перед которой он задрожит от страха?
Он слегка прищурился, и во взгляде его блеснула неприкрытая, холодная жестокость. Слова, сорвавшиеся с этих надменных губ, разрезали душный зной:
— Когда-нибудь, Аранес…
Собачий бред, который несла эта псина, не поддавался никакому осмыслению. И мне совсем не хотелось верить, будто виной тому моя глупая юность и наивность.
— Настанет день, когда и твоя свобода, и твоя гордость, и твой род… потеряют всякий смысл.
Я уже хотела презрительно фыркнуть и осадить его за пустое бахвальство, но наши взгляды скрестились. И его тон, и моё собственное сердце подсказывали: он говорит совершенно искренне. Только бы не разрыдаться прямо здесь. Лишь сегодня я наконец поняла, насколько же безнадёжно слаба в словесных перепалках.
— И когда этот день настанет, не смей отталкивать мою руку. Ведь к тебе, как к своей невесте, я проявляю хотя бы минимум уважения.
Развернувшись, он негромко обронил:
— Чего о тебе не скажешь.
С праздным видом разглядывая деревья и ограду, он не спеша пошёл прочь от башенки. А я до самых сумерек просидела, сжавшись у дерева, снова и снова прокручивая в памяти наш разговор.
Каждый из нас желал, чтобы другой жил по его меркам. Не то чтобы Саробан пёкся обо мне, но и у него наверняка был свой идеал. Ему, должно быть, хотелось видеть рядом благонравную, мудрую и покладистую спутницу.
Саробан и понятия не имеет, что этот его «минимум» вызывает у меня одно лишь отвращение. А заикнись я о том, что считаю минимумом сама, он бы только высмеял меня, заявив, что так живут одни скоты.
В следующем году и ему, и мне предстояло стать совершеннолетними. Но мне до сих пор было странно ощущать себя настолько повзрослевшей. Чтобы стать взрослой, чтобы шагнуть в совершеннолетие… Мой разум и душа всё ещё блуждали в детстве, запертом в башне.
Паскудство чистой воды, иначе и не скажешь.
***
Вечер накануне свадьбы миновал без каких-либо происшествий. Жених Арокс, как обычно, радостно провёл его в кругу семьи.
Потерпел бы всего пару дней. Неужели нельзя было дождаться свадьбы, обязательно надо было трахаться в саду? Стоило вспомнить, сколько унижений мне пришлось вынести из-за этого, как наружу так и рвались едкие упрёки, но испортить брату последний день холостяцкой жизни я не могла.
Один из моих братьев наконец становился взрослым. На душе было особенное чувство. Конечно, совершеннолетие тоже делает человека взрослым, но казалось, будто в ранг истинно зрелых людей тебя возводит именно брак. К мысли о том, что у Арокса — старшего брата и моей главной опоры — появился кто-то важнее семьи, сколько ни думай, привыкнуть было трудно.
Но, должно быть, так происходит со всеми. Точно так же, как матушка, урождённая Приам, отдала всю себя роду Рудиг. Она твердила, что настанет день, когда мужчина из чужого рода и собственные дети станут мне дороже жизни. Говорила с непоколебимой уверенностью: исключений не бывает. Я в это не верю.
День свадьбы Арокса выдался на редкость ясным: погода больше напоминала начало лета, чем весну, и на чистом небе было отчётливо видно, как медленно плывут белые облака.
Невеста Бергана выбрала для платьев сине-зелёный цвет. Переодевшись в приготовленный наряд, я вместе с Аронис направлялась к часовне. Но стоило мне увидеть толпу, заполнившую замковый двор, как всякая улыбка сбежала с лица.
Назначать цвета праздничных одежд для гостей было правом жениха и невесты. Мужчины оделись в синее — этот цвет выбрал жених Арокс. Молодые люди, столпившиеся у самого входа в часовню, сплошь были соратниками и близкими друзьями Арокса и Амета. И среди этой колышущейся синевы нашёлся один юноша, который, узнав меня, расплылся в улыбке. Зрелище было поистине тошнотворным.
— Нэт, ты чего?
Когда я замерла перед самым входом, Аронис нетерпеливо заторопила меня:
— Нэт, пойдём скорее.
— Идём.
— Угу.
Над часовней, где не колыхался ни единый ветерок, янтарные солнечные лучи ложились лёгким пологом. Двор перед часовней, заполненный гостями до отказа, гудел от суматохи, но в ней царил свой порядок. Радостные возгласы и приветствия насквозь пропитывали праздничную атмосферу свадьбы.
— Аронис.
— А?
— Пойдём туда. Кажется, невеста там.
— Ага!
Едва я отвернулась, спасаясь от наглых небесно-голубых глаз, неотрывно буравивших меня, как за спиной раздались приближающиеся шаги. Кто бы сомневался. Но я так и не повернула головы.
— Леди Аранес.
Это был он: его голос звучал оживлённо и хмельно, точно у пьяного. То ли от присутствия друзей, но Саробан, с лица которого не сходила улыбка, поравнялся со мной и зашагал рядом. Входить вместе с ним я не собиралась ни за что на свете, поэтому замерла на месте.
— Леди Аронис.
Оставив без внимания моё молчание, он с приторной лаской поприветствовал сестрёнку. Меня чуть не стошнило от этой фальши.
— Я не собираюсь заходить с тобой вместе, так что ступай один.
Вчера он прислал весть, что занемог и останется в постели, так что я надеялась, будто он пропустит и саму свадьбу. Однако Саробан, для которого приличия и репутация превыше всего, всё же притащил сюда свою смазливую рожу. Он вовсю расхаживал перед часовней, раздавая приветствия, стреляя улыбками и поддерживая разговоры о погоде — не упуская ни единого повода блеснуть учтивостью.
— Не вздумай тащиться за мной.
— Как вам будет угодно.
Сдержанно кивнув на прощание, Саробан удалился обратно к приятелям. Вокруг слишком много чужих глаз, так что своё паскудство он, видать, решил отложить на потом. И тут Аронис, всё это время державшаяся за мою руку, восхищённо сверкнула глазами:
— Это ведь твой жених, Нэт?
— Похоже на то.
— Какой красивый. И вроде такой добрый.
— Чего?
С трудом сдержав брань, подкатившую к горлу точно приступ токсикоза, я украдкой подавила рвотный позыв перед украшенной цветами каретой невесты. Это омерзительное ощущение так и саднило под языком вплоть до самого начала церемонии.
Если я и поняла что-то из всей этой сцены, так это то, что уж в чём в чём, а в умении безупречно держать лицо Саробану равных нет. Аж до колик бесит.