Половина барышень, отправившихся в лес за романтикой, попалась, а другая половина сумела улизнуть и вернуться в Красный особняк. Впрочем, безнаказанной эта выходка всё равно не осталась. Не сумев вычислить виновниц, госпожа надзирательница смягчила строгость кары, но взамен распространила её на всех. Под предлогом того, что не удержавшие товарок виноваты не меньше, взыскание наложили на всех обитательниц Красного особняка. И поскольку в ту ночь в спальнях не усидела ни одна девица, наказание было вполне справедливым.
Нам объявили, что раз мы ещё не в самом монастыре, штрафных баллов начислять не станут. Как-никак, за самой надзирательницей тоже водился грешок: выпивала и прозевала наш побег. Однако она служила здесь давно и прекрасно знала, какое лишение ранит барышень, прошедших через Красный особняк, больнее всего.
Урезали прогулки и отняли сладкое. Вместо двух раз в день выходить на воздух теперь дозволялось лишь однажды, а подававшиеся после трапезы десерты отменили вплоть до самого переезда в монастырь. Как по мне, за массовый ночной побег под луной мы отделались лёгким испугом, но остальные юные леди, похоже, считали иначе.
— Ох, какая скучища.
— Если дочитала книгу, дай и мне почитать.
— Так я у тебя её и брала, Мериси.
— Боже правый. Я собственную книгу не узнала. Обложка вся истрепалась…
— Ещё бы, её ведь вся наша спальня по кругу читала. Заняться-то больше нечем: либо за книжкой сиди, либо за вышивкой.
В нашей последней спальне сложилась на редкость тёплая компания. С самого начала сюда заселили барышень-одиночек, не прибившихся ни к одному кружку. А дружба отверженных, построенная на взаимном утешении и сочувствии, окрепла удивительно быстро.
На соседней со мной кровати спала Мериси, дальше — Серинай, а у противоположной стены расположились Тарджина, Бемока и Джаноа. Пожив с ними в последней спальне, я заметила одно: не прошло и трёх дней с тех пор, как надзирательница ввела запреты, а в комнате уже назрел бунт. Час отбоя давно миновал, но барышни, читавшие при свечах, одна за другой перебрались на постель Мериси. Книга, которую они передавали из рук в руки, была заурядным любовным романом. Сама я её не открывала, но вещь, видно, была известная — за право прочесть её следующей шла настоящая борьба.
Я же страдала особым недугом: могла читать только книги, в которых водились чудовища. История любви гувернантки и её нанимателя с самого начала казалась предсказуемой до оскомины, поэтому меня к ней совершенно не тянуло.
— Аранес.
Я уже улеглась на живот и приготовилась ко сну, но, увидев пять пар круглых глаз, уставившихся на меня с кровати Мериси, испытала странное чувство, будто всё это уже было.
После переполоха с побегом миновала всего пара дней, а эти барышни опять затевали какой-то сговор, и мне стало за них тревожно. Никогда бы не подумала, что скажу такое, но на свете, оказывается, полно сорвиголов почище меня.
— Меня не приплетайте.
— Правда не пойдёшь к нам?
Впрочем, дух озорства во мне тоже ещё не угас. Прежде чем посмеиваться над этими проказницами, стоило бы объясниться за внушительный меч, припрятанный в сундуке под моей кроватью. Я-то после нашей вылазки осталась с добычей и теперь блаженствовала, точно сытая кошка, а вот эти неугомонные девицы вернулись с пустыми руками. Мне стало их немного жаль.
Нехотя поднявшись, я села на постели. Мериси и остальные девушки ухмыльнулись — мол, кто бы сомневался — и со своими пожитками перебрались ко мне. Боясь, как бы они не закапали ткань воском, я первым делом откинула одеяло. Пять девушек тут же перебрались на освободившееся место, устраиваясь поудобнее.
— Делимся секретами.
Чтобы надзирательница не заметила пробивающийся свет, гореть оставили всего одну свечу. Поставив подсвечник посреди широкой кровати, все уселись кружком. Тем временем подтаявший воск уже стекал на чашечку подсвечника. Мериси, затеявшая эти тайные посиделки, с горделивым видом объявила:
— Я целовалась со своим женихом.
— Ого!
— Правда? И каково это?
— В голове и впрямь колокола звенят?
При слове «секреты» я первым делом подумала о спрятанном под кроватью мече, поэтому сейчас с облегчением перевела дух и покашляла. Мериси после своего милого признания покраснела как морковка, а остальные барышни принялись поддразнивать её, картинно хватаясь за сердце.
— И где у вас это случилось впервые?
— В прошлый раз… в том самом лесу.
— Как романтично…
С тех самых пор как соседки взялись за любовный роман, все их мысли вертелись вокруг одного. Пожалуй, заикаться про меч не стоит — вмиг прослыву бестактной чудачкой.
— Тогда теперь я.
Выступать после рассказа Мериси о поцелуе было непросто, но Серинай, занимавшая кровать у двери, уверенно взяла слово следующей. Пять пар блестящих от любопытства глаз тут же устремились на неё.
— Мой жених…
Неужели все собравшиеся здесь начнут и закончат разговорами о женихах? Мне о Саробане рассказать было нечего. Уж точно не в духе любовных историй. От волнения у меня заколотилось сердце, и я потянулась за чашкой воды, которую прихватила с собой на постель. Глядя, как приоткрываются губы Серинай, я сделала глоток.
— …зовёт меня лебедем.
— Кх-х!
— Аранес!
Половину воды я прыснула прямо в лицо Серинай, а вторая половина застряла поперёк горла. Поперхнувшись, я согнулась в три погибели и закашлялась, а побагровевшая Серинай так и остолбенела. Не бросься остальные девушки на выручку с носовыми платками, наше тайное собрание с треском развалилось бы в первый же вечер. Вытерев лицо, Серинай не решилась сказать ничего резкого и лишь обиженно пробурчала:
— Думаешь, я совсем не похожа на лебедя?
Интересно, сколько лет пройдёт, прежде чем я смогу спокойно слышать слово «лебедь»? Уж точно мне не хотелось вот так выяснять, кем была та самая возлюбленная, стонавшая в ночном лесу. Эту тайну я предпочла бы не знать до конца своих дней.
— Очень даже похожа. И шея длинная, и кожа белая…
Осыпав Серинай похвалами, я заставила её перестать дуться. Увидев, что та сменила гнев на милость, сидевшие следом Тарджина, Бемока и Джаноа тоже по очереди выложили припасённые секреты. Подробности различались, но суть сводилась к одному: каждая говорила либо о женихе, либо о мужчине, с которым её свела семья.
Джаноа, словно стыдясь того, что дожила до таких лет без жениха, явно мечтала, чтобы род избранника поскорее дал согласие на помолвку. Выходит, когда юноша и девушка тянутся друг к другу, а семья против, это тоже оборачивается немалыми душевными муками. Мне горько оттого, что меня обручили, а ей — оттого, что обручиться не дают. Как ни крути, женская доля полна тягот.
— В этом смысле я тебе завидую, Аранес.
Последней предстояло высказаться мне, и сетовавшая на судьбу Джаноа подбросила лакомую наживку. Остальные девушки, точно рыбки, клюнувшие на приманку, тут же подхватили разговор:
— Ещё бы, ваш союз устроил сам государь! Такую помолвку ни за что не расторгнут.
— Да и жених из самого рода Рейгро. Того гляди, из их рода выйдет следующий верховный правитель.
— Вы прямо как герои романа! И каково это, Аранес?
О большинстве семей, к которым принадлежали соседки по последней спальне, я прежде и слыхом не слыхивала. А если какие и знала, матушка ни за что не позволила бы мне водить с ними дружбу. Словом, все они происходили либо из новой знати, как Рейгро, либо из богатых купцов, купивших дворянский титул. Для одних Рейгро были врагами и безродными выскочками, а для других — предметом жгучей зависти и пределом мечтаний.
В нашей спальне преобладали вторые, а потому мою немногословность они сами истолковывали в лучшем свете. По их мнению, дочери великого лорда именно так держаться и подобало. То, что я не читала модных любовных романов и равнодушно относилась к разговорам о женихах, в их глазах лишь придавало мне особого очарования.
— Аранес, давай и ты рассказывай свой секрет. Неужели выслушала все наши тайны, а сама отвертишься?
Жеманная Серинай обняла подушку и принялась торопить меня с признанием. Мне совершенно не хотелось сводить разговор к жениху, поэтому после долгих раздумий я наконец выдала:
— Я с самого детства лазала через стены… так что отлично через них перебираюсь.
— Ого.
— Ух ты…
Девушки, заранее прикрывшие рты ладошками в ожидании чего-то грандиозного, разочарованно опустили руки. Они так пристально и требовательно сверлили меня взглядами — мол, и это всё? — но если бы они насели ещё сильнее, я бы вдобавок похвасталась, как метко стреляю из лука.
— Может, пойдём спать?
— Да, давайте.
Мериси, бывшая у нас за старшую, дунула на короткий огарок свечи и погасила пламя. Убрав подсвечник, от которого поднималась струйка едкого дыма, барышни разбрелись по своим постелям. Пожелание спокойной ночи от Мериси стало последним звуком, и в дальней спальне воцарилась тишина. Ещё до полуночи дыхание девушек, растративших все силы на волнующие тайны, стало ровным и глубоким.
Лишь я никак не могла уснуть. В ладони лежал золотой компас, который я достала из-за изголовья, а на тёмном потолке перед моим взором плыло лицо Саробана Рейгро. Подобное случалось крайне редко — чтобы я думала о Саробане без всякого гнева.
Что же за человек этот Саробан Рейгро? Каждый судит о роде Рейгро и о самом Саробане по-своему, но ни одно из этих мнений не описывает его целиком. Те, кто его ненавидел, были правы: это подлый, коварный и дурной человек, который ради своей цели не погнушается и шантажом. Но правы были и его поклонники: он богат, когда нужно — безупречно учтив, и по-своему старался проявлять заботу и участие ко мне, своей наречённой невесте.
Перевернувшись на бок, я попыталась выбросить из головы случившееся в лесу. То, как он повесил мне на шею компас, как прижал к широкой груди, словно укрывая от гончих, и как вышел навстречу погоне, чтобы выиграть мне время для побега.
Моя неприязнь к Саробану никуда не делась, но эти мгновения, врезавшиеся в растревоженное сердце, то и дело незванно всплывали в памяти глухими ночами.
Настанет ли день, когда мы, словно в любовных романах, откроем друг другу душу, разговоримся и наконец поймём друг друга? И если такой день придёт, смогу ли я принять предначертанный брак спокойнее, чем сейчас?
Я позволила себе даже такие фантазии. Представила мир, в котором всё, чего я желаю, может существовать бок о бок. Однако подобные грёзы, как и всегда, оборвались ничем и растаяли без следа — словно разум отказывался рисовать мир, которого я не могла ни постичь, ни увидеть.