Сказаться больной я попросту не успела. Найроа в таком восторге припустила вперёд, что потащила меня за собой, а я лишь бледнела от ужаса. Ожидавшие нас барышни смотрели в целом дружелюбно, но в светском обхождении я была полным нулём. Пока меня тащили, в голове билась одна-единственная мысль: хоть бы вовремя поддакивать. Матушка всегда так говорила: если трудно поддержать разговор, хотя бы усердно кивай. Лишь покинув Рудергерос, я поняла, что матушкины наставления, прежде казавшиеся пустым ворчанием, были моей единственной опорой.
— Вот, привела!
Найроа представила меня с таким гордым видом, будто приволокла с охоты богатую добычу. Человек пять или шесть девушек захлопали в ладоши, приветствуя меня. Эти барышни очень напоминали саму Найроа: легко и беззаботно смеялись, а взгляды у них были кроткими и ясными. Не успела я и рта раскрыть, как они, словно прекрасно зная, кто я такая, взяли меня за руки. Неужели держаться за руки при разговоре — это теперь такая мода? Очередное веяние, о котором не знаю только я одна.
Не поспевая за оживлённым щебетом барышень, я только и успевала вертеть головой: стоило заговорить одной, мой взгляд тут же приковывало к ней, подавала голос другая — и я поспешно обращалась в слух. Голова шла кругом, точно у курицы, клюющей зерно. Шесть девушек, усевшись возле фонтана, без умолку трещали, мгновенно перескакивая с одной темы на другую.
В этот момент барышня с двумя косичками, сидевшая с самого края, пристально посмотрела на меня. Поймав мой взгляд, она неловко улыбнулась. Она тоже, как и я, не могла вклиниться в общий разговор. Но стоило мне ощутить с ней некое подобие душевного родства, как та заговорила первой.
— Я слышала, ваш жених — Рейгро.
Едва барышня с косичками произнесла «Рейгро», вокруг словно всё замерло. И не только в нашем кружке: абсолютно все, кто собрался во дворе особняка, уставились в нашу сторону. Лишь тогда я воочию ощутила то, о чём мне до оскомины твердил Амет: история обо мне и Рейгро гремела повсюду. Взгляды впивались в меня со всех сторон так густо, что спину начало покалывать.
Я посмотрела на девушку с косичками, неопределённо улыбнувшись — так, чтобы в улыбке не читалось ни «да», ни «нет». Та в ответ резко нахмурилась.
— Сердце сжимается от боли. Как же род Рудиг угораздило…
В словах барышни с косичками не было ни злобы, ни неприязни. Она говорила так, словно ей было искренне и горько меня жаль. Эта девушка принадлежала к числу тех, кто считал путь рода Рейгро от морских разбойников до правителей Януароса бесчестным.
— Это невежливо, Сарона. Молодой господин Рейгро и Аранес не просто помолвлены — они искренне любят друг друга!
— Вот именно! Я тоже об этом слышала. Мой брат рассказывал, будто леди Аранес даже поцеловала его в лоб.
Если слова девушки с косичками вызвали лёгкую оторопь, то от последовавших оправданий меня едва не перекосило. Каким ветром слух о том полупринудительном поцелуе в лоб долетел до этих барышень? И какая к чёрту «искренняя любовь» — что за несусветный бред?! Вспомнив, сколько зевак глазело на нас в тот день, я мгновенно поняла: всё это козни Саробана. Ему непременно нужно было раструбить по всему королевству Мидлшан, будто я сошла с ума от любви к нему!
Жалевшая меня барышня с косичками теперь смотрела с неописуемым ужасом. Должно быть, корила себя за то, что пожалела дурёху, которая сохнет по недостойному мужлану. И именно это взбесило меня пуще всего. Я с ума сходила от желания прикончить Саробана Рейгро, но уж точно не от любви к нему!
— А теперь послушайте меня.
Подобную вздорную нелепицу следовало пресечь прямо здесь и сейчас. Набрав в грудь побольше воздуха, я крикнула:
— Да какая к чёрту любовь?! Я этого психованного!..
— Внимание.
Женщина в чёрном бархатном платье с жемчужными пуговицами звучно хлопнула в ладоши. Её резкий, звонкий голос вмиг пресёк неуместное любопытство. И только я, упустив возможность объясниться, в досаде прикусила губу.
— Из-за сильного снегопада несколько барышень задерживаются. Погода морозная, стоять дальше на холоде негоже, так что пройдёмте внутрь и осмотрим комнаты и ванную, которыми вы будете пользоваться.
При виде женщины, у которой ни единый волосок не выбился из безупречной причёски, барышни в ярких нарядных плащах заметно оробели. Да и я, по правде сказать, тоже: ведь первая особа, встретившая нас в монастыре с его строгой системой штрафных баллов, оказалась точь-в-точь такой, какой я её себе и представляла.
Она казалась дотошной и придирчивой, не способной спустить ни малейшей оплошности, а на её платье бросалась в глаза брошь в виде паука. С первого взгляда стало ясно: спуску она нам не даст.
Посуетившись немного, девушки разбились по парам и выстроились в ряд. Как и подобало благовоспитанным девицам из знатных родов, они без единого возражения подчинились указаниям совершенно незнакомой дамы.
Мы с Найроа встали в пару и вошли в особняк. Первым делом дама представила стражников, несших караульную службу. Все они были последователями религии Джанеса и дали обет целомудрия. Должно быть, именно поэтому они казались слишком молодыми и цветущими для обычных стражников.
— А он хорошенький.
Стоявшая позади барышня шепнула это, глядя на стражника, отворявшего двери особняка. Слова её разлетелись по рядам, вызвав приглушённые смешки и всеобщее оживление. Шагавшая впереди дама тоже уловила шум за спиной и резко остановилась.
— Что за шум?
Девушки, только что хихикавшие в кулак, разом притихли и напустили на себя невинный вид. Женщина остановилась перед лестницей, над которой висел огромный портрет, и смерила нас ледяным взглядом.
— Предупреждаю заранее: если кто-то без особой надобности станет болтать со стражниками или будет замечен в предосудительном поведении, получит штрафные баллы. Наберёте больше двадцати — мы известим ваши семьи. Разумеется, с подробным указанием причины.
Пожилая дама добавила и куда более пугающее предостережение: если штраф перевалит за двадцать баллов, простым предупреждением дело не обойдётся и нарушительницам придётся задержаться в монастыре сверх положенного срока. Эти слова вмиг запечатали рты тем, кто ещё недавно давился смехом. Ведь среди них не было ни одной, кто желал бы просидеть взаперти в монастыре, упустив пору замужества.
Очевидно, удовлетворённая тем, что девушки прикусили языки, пожилая дама с довольной улыбкой двинулась вверх по лестнице. Остановившись возле портрета, закрывавшего чуть ли не всю стену, она объявила, что на нём изображена первая настоятельница монастыря. Та была уродливой, дряхлой и, судя по россыпи перстней на пальцах, непомерно алчной. Впрочем, женщина говорила о ней с такой гордостью, что я благоразумно придержала свои мысли при себе.
— Когда барышни, благополучно завершившие трёхлетний срок, покинут обитель, вы тоже сможете подняться в монастырь на вершине.
Поднимаясь по ступеням, женщина подробно объяснила, когда наступит наш черёд. Выпуски в Академии и в монастыре хоть и различались, по времени всегда строго совпадали. Девушки с беспечным видом поднимались следом: кто-то во все глаза разглядывал портрет первой настоятельницы, кто-то отвлекался на небольшие картины на стенах лестницы, стараясь поднять себе настроение.
В конце лестницы, устланной красной дорожкой, начинался длинный коридор. Он был скудно освещён редкими свечами и казался мрачным и зловещим. Найроа крепко вцепилась мне в руку, но меня темнота нисколько не страшила.
— В каждой комнате по шесть кроватей, заходите по порядку. Привезённые вещи сложите в ящики под кроватями. С сегодняшнего дня разрешается носить исключительно монастырское облачение.
Хоть все и были готовы к этому ещё до приезда, отовсюду донеслись тяжкие вздохи. Пожилая дама, словно сталкиваясь с этим каждый год, резко звякнула связкой ключей.
— Что ж, начнём с первых рядов?
— Простите… мы не знаем, как к вам обращаться.
Одна из барышень набралась храбрости и подняла руку, на что пожилая дама холодно усмехнулась — мол, ну давай, говори.
— Нельзя ли поселиться с теми, с кем мы сами хотим?
— Можете звать меня госпожой надзирательницей. Что ж, раз это всего на пару дней, располагайтесь по своему вкусу, с кем пожелаете.
Тон её словно говорил: раз в сам монастырь вы ещё окончательно не вступили, здесь можно дать вам небольшую поблажку. В притихшем было коридоре раздался радостный гомон, но ликование длилось недолго. Неудобное число — ровно шесть человек на спальню — неизбежно означало, что кого-то придётся отсеять. Некоторые компании насчитывали больше шести человек, другие — меньше. Барышни, сбившиеся в кучки со старыми знакомыми, растерянно переглядывались.
Надзирательница, наблюдавшая за происходящим у окна, усмехнулась с таким видом, будто заранее всё знала.
— Что же делать…
— Пусть те, кто останется, поселятся вместе.
— Но там же почти все незнакомые!
— Сказали же, это всего на пару дней.
— И всё равно…
Найроа, боясь, как бы её не оставили одну, суетилась среди подруг. Мне же, кроме Найроа, здесь всё равно никто знаком не был, так что я заложила руки за спину, отошла в сторонку и принялась разглядывать вид за окном. Снежная белизна за стеклом сияла так ослепительно ярко, что окно служило естественным источником света.
— Послушай, Аранес…
Услышав этот робкий оклик, я опустила руки.
— Эм… Аранес, а в какую комнату ты хотела бы пойти?
Очевидно, одну девушку нужно было отсеять, и этой «лишней» оказалась я — вот только прямо сказать мне об этом никто не решался.
— Мне всё равно.
Я прижала ладонь к холодному стеклу. На нём остался белёсый отпечаток, похожий на след от дыхания.
— Подойдёт любая.
Ещё до того, как надзирательница вновь зажгла свечи в канделябре, барышни распределились по комнатам. Мне досталась кровать в самом углу последней спальни.
С отведённой мне кровати была видна нацарапанная на стене слева надпись:
«В третий месяц зимы здесь жила барышня из неведомого рода».
Я провела пальцами по этим строкам, и на меня, точно под действием чар, накатил сон.
Последняя комната оказалась не таким уж плохим выбором.