Даже в Рудергерос, относительно тёплый край королевства, с опозданием пришла зима. Работники в спешке сколачивали недостающие ящики для дров, а дыхание белым паром рассеивалось в воздухе.
— Нападаю, дядя!
Сжимая меч, я, не замечая ноющей боли в руках, бросилась вперёд и взвилась в воздух. Тело стало лёгким, так что взлетать оказалось просто. Этот приём появился у меня в попытках совладать с высоким ростом дяди: вкладываешь силу в ноги, отталкиваешься от земли — и взмываешь высоко вверх. А затем со всей силой обрушиваешь меч прямо ему на голову.
Лязг! От звука столкнувшихся клинков, казалось, задрожали лепестки. Я знала, что дядя с лёгкостью парирует этот выпад. А ведь нет ничего упоительнее, чем когда противник движется в точности так, как ты рассчитала.
Вжик! Сделав вид, будто отлетаю под толчком его клинка, я, приземлившись, тут же пригнулась. Дядя защищал верх и совсем упустил из виду низ. Полагая, что отбросил меня, он попытался сменить направление, когда я контратаковала снизу. Но в этот миг победа уже была за мной.
Отразив направленный в живот удар, я развернулась и вскинула клинок. Дядя увидел меч, оказавшийся у самого его подбородка. Я медленно выпрямилась, приставив кончик меча ещё ближе к его шее. Дядя, признавая поражение, поднял раскрытую свободную ладонь.
— Я проиграл.
— Я снова победила, правда?
Я знала, что дядя бился не в полную силу, не как в настоящем бою. И всё же от мысли, что моё мастерство выросло настолько, что я смогла его потеснить, мне хотелось прыгать от восторга. Опустив меч, я повернулась к нему спиной и пустилась в пляс — если, конечно, можно назвать танцем весёлое виляние задом.
— Дядя.
Дядя, взявшийся за ножны, поднял голову и посмотрел на меня. По сути, сегодня был наш последний урок. Я облизала пересохшие губы и осторожно заговорила о том, о чём давно хотела спросить.
— Вы так и не зайдёте к бабушке? Ей ведь стало гораздо лучше, она уже даже выходит на прогулки…
— Твоей бабушке пойдёт лишь на пользу, если я не буду попадаться ей на глаза.
— Но всё-таки…
— Ты ведь тоже не рассказывала бабушке, что мы с тобой скрещиваем мечи. Разве не потому, что сама обо всём догадываешься?
Мне было горько от вражды двух близких людей. Не будь бабушки и дяди, чем бы я жила все эти годы, до нынешних семнадцати лет? Вышивкой? Бальными танцами? Искусством изящной беседы? Они оба открыли мне обходной путь, когда я думала, что никакого выбора нет.
— Сколько вы ещё пробудете в Рудергеросе?
— …Кто знает. Пока не закончу дела, придётся остаться.
— Значит, и провожать меня не выйдете?
Через два дня я пересеку реку Рудер и отправлюсь в горы Шеридан, где расположен монастырь Джанет. По пути мне предстоит встретиться с госпожой Рейгро за чашкой чая, а затем остановиться в монастырской резиденции и пройти предварительную подготовку.
— Но, дядя… Наверное, уже слишком поздно, но… то, о чём вы говорили раньше. Почему вы больше ни слова об этом не сказали?
Дядя должен был всё объяснить ещё до того, как я изведусь от нетерпения и начну выпрашивать. Прежде чем бросить: «Захочешь — отправь туда письмо». Что это за способ расторгнуть помолвку и кто вообще тот человек, которому адресовано письмо? Я верила и ждала, но даже сегодня, когда решётки монастыря уже подступили к самому горлу, дядя так ничего и не объяснил.
— Дядя.
Мне до смерти хотелось понять, что же кроется в его равнодушных глазах, ясно говоривших: «Хочешь — делай, не хочешь — твоё дело».
— Аранес.
— Да?
— Скажу честно: к роду Рудиг я не питаю ни тёплых чувств, ни надежд. Если твой брак расстроится и это навредит роду, моё сердце болеть не станет. Поэтому я и дал тебе тот адрес. Да и учил я тебя не из родственной любви к племяннице, а из пустого любопытства. Как бы ты ни была одарена, ты всего лишь женщина. Мне просто хотелось увидеть, как далеко сможет зайти та, кого замужество всё равно свяжет по рукам и ногам.
Слова о том, что он не питает к роду никаких чувств, отозвались во мне щемящим озарением. Так вот в чём было дело — не в разнице между мужчиной и женщиной? Не любить Рудергерос, не держать никого в сердце — неужели в этом и крылась дядина свобода?
— Аранес.
— Да?
— Возьми это. Мне оно больше ни к чему.
Он развязал красный шнур, повязанный на поясе. Я думала, это поясная тесьма, но, присмотревшись, поняла, что она больше похожа на женскую ленту для волос. Так эта лента с вышитыми на концах луной и птицей досталась мне.
— Я, пожалуй, скоро уеду отсюда. Моё здешнее дело уже почти закончено. И мне самому любопытно, кем ты будешь, когда мы встретимся снова: по-прежнему моей племянницей или уже госпожой Рейгро…
И снова дядя уверял, будто подсказал мне путь лишь из безответственного любопытства. Будто никакой любви к племяннице здесь не было и в помине. Но на прощание он взъерошил мне волосы и ласково погладил по голове.
Род, бабушка, семья… Дядя ни за что не позволит им стать оковами, связывающими его шаг. Сжимая красную ленту, я смотрела, как она трепещет на ветру, и думала, что её цвет так похож на дядины волосы. В груди поднялась внезапная волна чувств.
— Дядя!
Дядя, уже почти вышедший из сада, остановился и оглянулся на меня. Не зная, когда мы увидимся вновь, я изо всех сил замахала ему рукой.
— Спасибо вам за всё! Не знаю когда, но мы обязательно увидимся снова! Договорились?
Встретившись со мной взглядом, дядя молча зашагал дальше. Но я была уверена: этот короткий взгляд таил в себе столько чувств. Ведь дядя был ещё одним моим наставником и словно вторым отцом.
Мы ведь ещё увидимся. Не в силах отказаться ни от семьи, ни от рода, ни от свободы, я, точно жадина, позволила себе ещё одно маленькое желание.
***
Твердя, что в горах Шеридан холодно, матушка повязала мне на шею свой любимый соболий шарф. Моё тело, привыкшее к климату Рудергероса, словно отвергало мех: по коже уже струился пот. Проводить меня вышли занятой делами отец, матушка, даже бабушка и тихо всхлипывающая Аронис.
— Книги?
— Взяла.
— А сменную одежду? Говорят, там даже летом холодно.
— Да там всё равно не разрешают носить ничего, кроме монастырского облачения.
— Ты просто не знаешь, сколько поводов выбраться наружу у вас будет.
Матушка то развязывала, то снова повязывала мой меховой шарф, хотя он и так был аккуратно завязан. В этих повторяющихся движениях её рук сквозило щемящее нежелание отпускать меня. Я впервые видела, чтобы матушка, столь скупая на чувства, так тянула время.
— Смотри не вздумай снова лазить через стены или влипать в неприятности. Нахватаешь штрафных баллов — и вовсе не выпустят из монастыря. За другого ребёнка я бы не тревожилась, но из-за тебя, Аранес, у меня так болит сердце, что хоть никуда не отпускай.
— Не стану обещать, что волноваться не о чем. Слишком уж много бед я успела натворить.
Я попыталась разрядить гнетущую обстановку этой шуткой, но взгляд матушки лишь стал колючим. Она смотрела строго, будто веля даже во сне не помышлять о подобном, однако за этой строгостью крылось куда больше любви, чем упрёка.
— Аранес, возьми и это.
Отец, всё это время молча стоявший позади матушки, протянул мне крепкую дубовую шкатулку. Озадаченно приняв её, я открыла замочек и сдвинула крышку. Из атласного чехла выглядывала рукоять с камнем, похожим на рубин. Вытащив оружие целиком, я поняла, что это кинжал для самообороны.
— Отец… но ведь в монастырь строго запрещено брать оружие.
Кто бы мог подумать, что я получу кинжал от отца, всегда твердившего, что оружие женщины — это игла. Глядя на мою растерянность, он заговорщически подмигнул.
— Правила правилами, но ни одна благородная семья не отправит дочь в такую глушь совсем без защиты. Решат, будто юная аристократка привезла с собой драгоценность, и закроют глаза.
Матушка лишь молча повела подбородком, показывая, чтобы я спрятала подарок. Меховой шарф матушки, отцовский кинжал… На сердце стало тяжело, будто я солдат, уходящий на войну. Тяжесть этих подарков сковывала мою жажду свободы, точно кандалы. И в этот миг рука, пахнущая цветами, бережно приподняла мой поникший от чувства вины подбородок.
— Я вышила его сама. Рядом с их подарками он выглядит скромно, но возьми и его.
— Бабушка.
Приняв душистый платок, я мягко улыбнулась. На белом хлопке были вышиты цветы из бабушкиного сада. Родители, похоже, тоже не ожидали, что бабушка приготовит подарок, и выглядели слегка удивлёнными.
— Если кто спросит, говори, будто вышила сама. А уж своё настоящее умение вышивать держи в строжайшем секрете.
Бабушкина остроумная шутка развеяла тень тоски, повисшую над нашей семьёй.
— Нэт…
При виде Аронис, у которой от слёз со вчерашнего вечера совсем опухли глаза, сердце сжалось от боли.
— Нэт… не уезжай.
— Я уеду, зато скоро вернётся Арокс. И Бергана будет с тобой. А на следующий год вернётся Амет. Да и я тоже скоро вернусь.
Но Аронис это не утешило: отчаянно мотая головой, она с плачем крепко прижалась ко мне. Матушка, глядя на нас, резко отвернулась, пряча покрасневший от слёз нос. Отец, обняв матушку за плечи, проводил меня грустной улыбкой.
— Весь багаж погружен, господин.
В этот момент торопливо подбежал кучер багажного фургона и доложил семье. В спутники для поездки в горы Шеридан дозволялось взять разве что домашнего чародея. Чародей нашего рода тоже отправлялся со мной в этот путь. Именно ему предстояло проводить меня последним.
— Прошу в экипаж, барышня.
Вовремя подоспевший чародей сам открыл дверцу экипажа и подал мне руку. Матушка не переставала тревожно наставлять меня, пока я не поднялась на подножку.
— Когда встретишь госпожу Рейгро, поговори с ней как следует. И смотри, без оплошностей.
— Обещать не могу, но постараюсь не оплошать.
Даже на мою дерзость глаза матушки лишь наполнились слезами. Объятия, рукопожатия, снова объятия… Должно быть, из-за этого повязанная на запястье красная лента дяди чуть ослабла.
— Аранес.
Бабушка, гладившая по плечу плачущую Аронис, вдруг широко распахнула глаза, словно узнав вещь сына.
Тем временем чародей уже закрывал дверцу. Бабушка сквозь стекло проводила меня щемящим прощальным взглядом. Чародей постучал по стенке, подавая знак, и экипаж тронулся с места. Цок-цок, цок-цок — стук копыт уносил меня всё дальше от семьи.
— Дорога предстоит долгая, барышня.
Чародей мягко обратился ко мне, видя, что я не могу оторвать глаз от окна. Я ничего не ответила, лишь перебирала повязанную на запястье красную ленту.
Пусть дяде сопутствует удача в пути. Пусть с семьёй и Рудергеросом всё будет благополучно. Хоть я и слабая девушка, что ищет опоры в простой ленте для волос, но надеюсь, что сегодня бог будет ко мне снисходителен.