Я никогда не была охоча до слёз. Но сейчас я плакала не от злости, не от обиды и не от душевной боли. Я открыла правду человеку, не питавшему ко мне добрых чувств, и услышала в ответ ровно то, чего опасалась, — от этого руки опускались сами собой. Именно это бессильное отчаяние и вызвало слёзы. Я резко смахнула катившуюся по щеке каплю тыльной стороной ладони. Одной слезинки с него хватит. Больше я себе не позволю.
— Мне плевать, что ты там себе надумал. Можешь сколько угодно клеймить меня распутной девицей. Но сама-то я знаю, что это не так. Поэтому не пытайся навязать мне свои нелепые домыслы.
— …
— Я просто люблю меч — и обрадовалась словам учителя Траса лишь потому, что он предложил скрестить со мной клинки. А до него самого как до мужчины мне нет никакого дела.
Сама не заметила, как вместо объяснений принялась изливать душу и признаваться в любви к мечу. Казалось бы, тут Саробану самое время вскочить из-за стола с таким видом, будто ему жаль тратить слух на подобную чушь, однако он отчего-то сидел смирно. Выкладывать сокровенное со слезами на глазах — более жалкого и нелепого зрелища и нарочно не придумаешь. Пожалуй, признайся я матушке с отцом, что плясала с мечом под луной, и то не испытала бы такого жгучего стыда.
— Словом, я хочу сказать…
Я с трудом попыталась продолжить, но осеклась на полуслове — и вовсе не по своей воле. Моей щеки вдруг коснулись пальцы Саробана. Прохладные подушечки скользнули к уголку глаза и сняли ещё не успевшую сорваться слезинку. Как ни в чём не бывало убрав руку, словно так и полагалось, Саробан выразительно посмотрел на меня, предлагая говорить дальше. То ли меня сбила с толку эта наглая непринуждённость, но, несмотря на растерянность, я договорила:
— Вот и всё.
— Вовсе не всё. У меня остался ещё второй вопрос.
Словно сменив гнев на милость, Саробан, на губах которого теперь то и дело мелькала лёгкая улыбка, подпёр подбородок той самой рукой, которой только что вытер мои слёзы.
— …Есть ещё и второй?
Ну и запросы у него. Я пристально уставилась на Саробана, без слов взывая к его совести, но его взгляд вдруг подёрнулся лёгкой поволокой:
— Чем же тебе так мил этот меч?
На такой вопрос мне оставалось ответить лишь уклончиво:
— Да ничем. Просто нравится.
— Быть того не может. Подумай получше.
— Нет никакой причины. Можно подумать, ты сам всегда знаешь, за что тебе что-то нравится!
— Знаю.
— Ну так выкладывай. За что же ты любишь то, что тебе по нраву?
Я решила, что он просто упрямится, лишь бы оставить последнее слово за собой. Но взгляд Саробана неожиданно потемнел и стал глубже. Не сводя с меня глаз, он произнёс медленно, словно пробуя каждое слово на вкус:
— За красоту.
Красота — причина понятная и избитая до оскомины. Вот только я любила меч вовсе не за красоту. Не желая позволять ему отделаться одним словом, я насела с расспросами:
— За красоту? И что же это?
— Цветом напоминает кизиловое дерево, тронутое осенним багрянцем.
— О чём ты вообще?
— Твой черёд. Свою причину я назвал, а расспрашивать, о чём речь, ты не вправе, Нэт. Сейчас на суде не я, а твой ненаглядный меч.
С его-то подвешенным языком вывернуться из-под удара не составило труда. Мы оба ревностно прятали свои тайны от чужих глаз, но почему-то попадалась и выворачивала душу наизнанку вечно одна я.
Вновь обретя невозмутимость, он замолчал, словно давая мне время собраться с мыслями. Тем временем подали очередное блюдо. Называлось оно пудингом на мясном жиру, однако с виду ничуть не походило на знакомые мне пудинги — скорее уж на запечённый пирог. От дурманящего аромата румяной корочки у меня тут же засосало под ложечкой, однако Саробан, за весь вечер не пригубивший ничего, кроме чашки чая, не притронулся и к этому кушанью.
Похоже, спокойно поесть всласть мне удастся лишь после того, как я удовлетворю его любопытство. Что ж, раз сам он отделался туманными словами о красоте, то и я вполне могу описать свои чувства парой общих фраз — тем более что мои ощущения ещё менее уловимы.
— Мне от этого хорошо.
И это была чистая правда. Ещё с тех пор, как мы на задворках конюшни сражались на черенках от мётел, я без конца повторяла, как мне это нравится. Мне нравился упругий ветер, остужавший пот на лбу, нравился звонкий треск скрещивающихся древков. А если свести всё это к одной фразе, то выходило просто: мне было хорошо.
— И как именно тебе хорошо? Чувствуешь, будто вот-вот взлетишь? Улыбаешься во сне? Словно… влюбилась по уши?
— Да разве опишешь каждую мелочь? Мне в этом нравится решительно всё.
— Стало быть, если подытожить, ты бегаешь на встречи с учителем Трасом исключительно ради того, чтобы заниматься с ним этим приятным делом. Так, Нэт?
— …Не смей опошлять мои слова! Но да, ты прав, всё именно так. Сам учитель меня не интересует.
— Иными словами, окажись на месте Траса Эвернона кто-то другой, ты бы всё равно пошла к нему той ночью.
— Я ведь уже сказала: он был моим наставником. И кто бы ни оказался на его месте — если он станет меня учить и скрестит со мной клинки…
— Ну а если я?
Я уже занесла было ложку над мясным пудингом, но всякая охота есть пропала, и я снова опустила прибор. Брошенная им фраза, разом оборвавшая нашу словесную перепалку, прозвучала до крайности двусмысленно.
— При чём тут ты?
— Судя по твоим собственным словам, тебе без разницы, даже если на его месте окажусь я.
— Ну и к чему ты клонишь?
— Докажи мне, что тебе нет дела до Траса Эвернона, Нэт.
— И как, по-твоему, я должна это доказать? Разыскать учителя и избить его? Этого ты от меня хочешь?
— До чего же у тебя грубый, первобытный склад ума — и решения под стать. Чуть что, сразу бить и убивать — это у вас в роду Рудиг семейное? Я ни словом о подобном не обмолвился. Я лишь велел доказать.
Своими витиеватыми речами он выставлял меня непроходимой тупицей.
— Тогда говори прямо, как мне это доказать.
— Займись этим со мной.
— …Чем?
— Поединками на мечах. Тем самым приятным делом.
На сей раз от потрясения моя рука, снова потянувшаяся было к пудингу, бессильно опустилась на стол, выронив ложку. Та глубоко увязла в мягком пудинге, но у меня не было сил даже вытащить её — я лишь ошарашенно хлопала глазами. Я-то ждала, что он запретит мне к учителю Трасу и на пушечный выстрел приближаться! Но Саробан Рейгро в своём репертуаре: стоит ему открыть рот, как его слова бьют точно обухом по затылку.
— Не хочу.
Ответ вырвался прежде, чем я успела подумать: язык сам принял решение, не спросив у головы. Рука Саробана, подпиравшая подбородок, лениво скользнула ниже, и он с улыбкой поинтересовался:
— Почему же?
— Потому что не хочу.
— Я спросил о причине, Нэт.
— Я терпеть не могу, когда ты зовёшь меня домашним именем. И точно так же терпеть не могу саму мысль о том, чтобы скрещивать с тобой мечи наедине.
— А с Трасом Эверноном, значит, нравится? Тогда это всё-таки любовная интрижка, а твои слёзы просто обвели меня вокруг пальца.
— Не… хочу.
— Так перестань противиться — и дело с концом.
— Лучше сам отстань и просто поверь мне — вот и будет дело с концом!
— Аранес, от меня ты требуешь невозможного, а сама отвергаешь такую простую просьбу? Другого способа доказать твою правоту нет. Я поверю в твою любовь к мечу лишь в том случае, если и от поединков со мной тебе будет так же хорошо.
Его доводы были выстроены так безупречно, что крыть мне оказалось нечем, и все возражения застряли в горле. Выбор был невелик: либо прослыть неверной невестой и дождаться, пока о моих упражнениях с мечом доложат родителям, либо смыть с себя подозрения и согласиться на поединки с ним. Второй путь выглядел куда заманчивее, вот только не следовало забывать, что моим противником станет сам Саробан.
— Мы с тобой законные жених и невеста, так что прятаться за письмами без подписи нам ни к чему. Как только я назначу время и место и пришлю весточку — изволь явиться.
Саробан зачерпнул порцию нежного мясного пудинга и переложил на мою тарелку. Я хотела было буркнуть, что и сама не безрукая, но моя собственная ложка так и осталась в пудинге, поэтому я молча проглотила готовые сорваться слова.
— Ешь.
— А что сказать учителю Трасу…
— Разумеется, переписываться и встречаться с Трасом Эверноном ты больше не будешь. По крайней мере до тех пор, пока полностью не докажешь мне чистоту своих намерений.
— И когда я её докажу…
Как ни в чём не бывало положив мне угощение, сам он принялся вытирать пальцы салфеткой. С трудом подавляя клокочущую в груди злость, я спросила:
— Что мне даст это твоё доказательство? И настанет ли вообще конец этой проверке?
— Доказав это, ты получишь сразу две вещи, Нэт.
— …Надо же, целых две.
Невзирая на мою язвительность, в глазах Саробана заплясали неудержимые смешинки. Настроение у него явно поднялось до небес.
— Во-первых, ты докажешь, что не влюблена в Траса Эвернона, а во-вторых…
— А во-вторых?
Со второй частью ответа он помедлил — судя по всему, и сам придумывал её на ходу. Его непостижимый взгляд словно запер меня в клетку, и наконец с его губ сорвалось:
— Я помогу тебе понять, за что именно ты любишь меч. В таких делах я мастер.
Второе обещание застало меня врасплох. Уж от кого, а от Саробана Рейгро я никак не ожидала услышать нечто столь возвышенное: подумать только, он сам поможет мне разобраться, почему я люблю меч! Конечно, веры его словам не было ни на грош, но ответь я отказом — он тут же решит, будто я и впрямь вздыхаю по учителю Трасу.
— Позволь мне хотя бы отправить учителю Трасу последнее письмо. Если я пропаду без единого слова, мы оба окажемся в дурацком положении.
— Хорошо. Напиши и отдай мне, я сам передам. Уж такую малость я для тебя сделаю — как-никак, я твой любящий жених.
— Прояви ты такую любовь ещё разок — и точно сведёшь меня в могилу.
— Остынет ведь. Ешь давай.
Сам и куска в рот не берёт, а меня знай себе потчует. Не желая уступать ему хотя бы в этом, я принялась упрямо набивать рот тушёной олениной и мясным пудингом. В конце концов, чем тратить дыхание на споры с ним, куда приятнее молча отдать должное хорошей стряпне.
Всякий раз, когда я поднимала взгляд от тарелки, перед глазами оказывался Саробан с давешним цветком в пальцах. От его мрачности до начала моего рассказа не осталось и следа — теперь он пребывал в самом радужном расположении духа. Я украдкой наблюдала за тем, как нежно он улыбается цветку, словно любуется возлюбленной, но в какой-то миг он поднял голову и поймал меня с поличным. Вздрогнув, я поспешно уткнулась в тарелку и сделала вид, что поглощена едой, однако всей макушкой ощущала его обжигающий взгляд.
Весна, ничуть не похожая на весну. Жених и невеста, ничуть не похожие на жениха и невесту. В тот вечер, когда всё вокруг сделалось таким зыбким, туманным и непредсказуемым, мой желудок так и не справился с ужином: едва я вернулась в монастырь, меня вырвало всем, что я съела.