Подозрительных улик хватало с избытком. Чего стоил один только румянец на его щеках — словно его развезло от смущения. И на бледный лунный свет тут не сошлёшься. Жар, исходивший от Саробана, подобно едкому зловонию, невозможно было не заметить, как ни старайся.
Окончательно сбитая с толку, я разжала пальцы на его запястье, словно отступая на шаг. Саробан же довёл задуманное до конца и развязал ленту моего плаща. Его взгляд с каким-то странным сожалением замер на распустившихся тесёмках, повисших вдоль тела. Мало того — казалось, он вот-вот заглянет под распахнутые полы плаща.
— Ты что удумал?
Словно теснимая им, я попятилась, и каблук туфли угодил прямо в ручей. Вода звонко булькнула, обдав подол брызгами, и я поспешно вскинула ногу. Тем временем проворный Саробан уже как ни в чём не бывало отвернулся и пошёл к своим вещам.
Напустив туману и приведя меня в замешательство, сам Саробан двигался с полнейшей невозмутимостью. Я принялась обтирать мокрый каблук о землю и вдруг невольно зажмурилась: в глаза ударил ослепительно белый луч света. Это блеснул клинок, который принёс Саробан.
— Ого.
И размерами, и прочностью этот клинок намного превосходил тренировочный меч, который приносил учитель Трас. Сразу было видно — оружие не для простых учебных забав. Стоило взглянуть на безупречные, хищно выверенные линии клинка, как ехидный внутренний голос, костеривший Саробана, разом умолк.
— Это ты для меня принёс?
Саробан, неся оба меча на плече, нарочно замедлил шаг и остановился, словно задался целью вынуть из меня душу. На щеках его играл живой румянец, и он с явным удовольствием любовался тем, как я приплясываю на месте от нетерпения. Поддавшись на его мелкую уловку, я подбежала вплотную и поднялась на цыпочки так высоко, что заныли пальцы ног. Глядя, как моя рука тянется вверх к высоко поднятой рукояти, он в кои-то веки улыбнулся по-человечески тепло.
— Держи.
Пока он не передумал, я проворно ухватилась за протянутый эфес. Потянула было меч к себе, чтобы отойти, однако Саробан не спешил разжимать пальцы. А мгновение спустя, словно невзначай, легко провёл мизинцем по тыльной стороне моей кисти, лежавшей поверх его руки.
— Да отдай же.
Не мешкая, я выдернула клинок из его пальцев и приняла боевую стойку. Саробан же вдруг заложил два пальца в рот. В глазах его заплясали озорные искры, и с губ сорвался звонкий, залихватский свист.
Фью-ить! На пронзительную трель, слетевшую с его разрумянившихся губ, густой кустарник бурно зашевелился. Я невольно повернула голову. Из зарослей на поляну выскочил крупный тёмный зверь и тут же послушно уселся у ног Саробана. Это была преданная гончая: бурая шерсть с редкими чёрными пятнами, внушительное сложение и при этом потешно заложенные назад треугольные уши, придававшие морде уморительно милый вид. Пёс радостно дышал, вывалив язык, будто улыбался во всю пасть, однако Саробан, словно оставаясь равнодушным к его умильным повадкам, лишь небрежно потрепал собаку по холке.
— Твой?
В нашем замке держать животных строго запрещалось — матушка терпеть не могла летящую повсюду шерсть. А поскольку слово хозяйки дома было законом, даже тискать дворовых кошек мне приходилось тайком.
Словно в подтверждение того, что пёс принадлежит ему, Саробан достал из кармана ломтик вяленой свинины. Учуяв лакомство, гончая ловко подпрыгнула и на лету перехватила угощение зубами. Глядя, как пёс уплетает мясо, отчаянно виляя хвостом, я растрогалась так, будто сама была его хозяйкой.
Какое-то время я стояла поблизости и наблюдала, как Саробан возится с псом. Обычно холодный и неприступный, с животным он держался удивительно мягко и ласково.
Должно быть, эта гончая полагалась ему по праву студента-патрульного. Ведь учитель Трас рассказывал, что каждому патрульному выдают на воспитание породистого щенка. Неудивительно, что за место в патруле идёт такая борьба: и отпускных дней отсыпают щедро, и по ночам под предлогом обхода можно расхаживать где вздумается.
— А другие команды он знает?
— Чего бы тебе хотелось?
— Ну, хотя бы «сидеть».
Прежде я мечтала завести себе охотничью собаку, когда стану совершеннолетней. Правда, после недавних злоключений, когда мы с гончими невольно оказались по разные стороны, над этим желанием стоило крепко подумать.
Ночь выдалась до того безмятежной, что впору было помечтать о бокале лимонного сока со льдом. Мне было некогда ни одёрнуть саму себя за то, что я без умолку сыплю вопросами, ни припомнить этому наглецу его недавние выходки — простодушная до глупости, при виде одной-единственной собаки я начисто забыла все прошлые обиды.
Заглядевшись на неутомимо вилявший хвост, я даже не заметила, как переменился Саробан. Когда я спросила, не осталось ли у него ещё лакомства для пса, он извлёк из кармана припрятанную вещь.
— Нэт.
— М?
— Взгляни-ка сюда.
Спохватилась я лишь тогда, когда Саробан уже приготовил ловушку. В его пальцах, к которым прилипло несколько бурых шерстинок, был зажат желтоватый конверт.
— Что это?
— Сегодня утром Трас Эвернон, который, как я полагал, после твоего письма отступится, вручил мне ответ. Сказал, что не желает давать поводов для кривотолков, поэтому попросил меня передать письмо лично и даже позволил его прочесть.
Чего-то подобного я и ожидала. Учитель Трас наверняка места себе не находил от тревоги за непутёвую ученицу. Хорошо ещё, если он не отчитал меня в письме за то, что из всех людей на свете я умудрилась попасться именно собственному жениху.
— Спасибо, что передал.
Однако стоило мне потянуться за конвертом, как его рука взметнулась высоко вверх. Помахивая письмом на недосягаемой для моих пальцев высоте, Саробан ехидно сощурил глаза.
— Как ни крути, от этих тренировок я остаюсь в сплошном убытке.
— …В убытке?
— Пропасть между нашим мастерством очевидна: я могу тебя тренировать, а ты меня — нет. Часы сна, время моих ночных упражнений, прогулка с Берогесом — я жертвую всем этим ради тебя совершенно даром.
— И чего ты хочешь? Чтобы я тебе заплатила? Между прочим, ты сам заявил, что на месте учителя Траса может быть кто угодно, и потребовал доказать, что между нами нет любовной интрижки! Только поэтому я сюда и пришла — или у нас была какая-то другая причина?
— Речь не о другой причине, а о достойной награде.
— Награде? Какой ещё награде?
— Скажем, заключим пари.
— …Что за пари?
— Одолеешь меня — получишь это письмо в целости и сохранности. Ну а если выиграю я…
Выставлять наградой в споре чужое письмо, которое по праву принадлежало мне, уже само по себе было верхом наглости, однако я демонстративно почесала мизинцем в ухе — мол, валяй, послушаем, до чего ты договоришься. Но Саробан, ещё секунду назад державшийся с отвратительной самоуверенностью, вдруг почему-то осёкся на полуслове. Его застывшие небесно-голубые глаза подёрнулись странной растерянностью. Он отвёл блуждающий взгляд в сторону, а когда вновь посмотрел на меня, сомнений не осталось: в его глазах горела бездонная, ненасытная алчность.
— Пройдёшь обучение, которое поможет тебе привыкнуть ко мне.
— Это ещё что за обучение?
— Днём и ночью мы ведь ведём себя по-разному. При свете дня я ласковый и учтивый жених, а вот от тебя не дождёшься ни капли вежливости. Ночью же ты держишься и того бесцеремоннее. Вот я и говорю об уроках, которые помогут тебе свыкнуться со мной хотя бы днём.
— Так я и спрашиваю: в чём именно заключаются эти твои уроки?!
— Проиграешь — узнаешь.
Он говорил так, словно не допускал и мысли о том, что я способна одержать верх. «Проиграешь — узнаешь»! Да я оттачивала своё мастерство под беспощадными ударами крутого на расправу дяди, чей меч крушил почище железной дубины! Не смей недооценивать мою закалку! Преисполнившись решимости не давать ему ни малейшей поблажки, я с силой вогнала остриё клинка в землю.
— Меняем условия.
Слушая вполуха, Саробан крутанул меч в кисти и перехватил рукоять поудобнее.
— Говори. Так и быть, выслушаю.
— Если победа останется за мной, ты не только отдашь письмо, но и перестанешь совать нос в то, с кем я переписываюсь. И учти: строчить тебе отчёты о каждом прожитом дне я тоже больше не стану.
— Аранес, — перебил меня Саробан почти весёлым тоном. — Ты всерьёз полагаешь, что сможешь меня одолеть?
— Ха! Пока не скрестим клинки — не узнаем.
— По правде говоря, если ты победишь, все эти мелкие оговорки ни к чему.
— Что?
— Одолеешь меня — получишь полную свободу.
Свобода. Одно звучание этого заманчивого слова заставило моё самообладание треснуть по швам.
— Свободу? Уж не хочешь ли сказать, что расторгнешь нашу помолвку?
При этих словах на губах Саробана мелькнула ледяная усмешка, но уже в следующий миг её сменила привычная притворная мягкость:
— Я имел в виду совсем другую свободу, но если ты жаждешь именно этого — пусть будет так.
В его ответе не было ни тени колебаний. Внешне я старалась держаться невозмутимо, но сердце в груди колотилось так бешено, словно вот-вот разорвётся на части. Выходило, стоило мне победить его в поединке, как он возьмёт весь удар на себя и разорвёт помолвку! Словно желая расшевелить меня, разом похолодевшую от серьёзности ставок, Саробан заговорил снова, а сам тем временем легко покачивал эфес в ладони, приноравливаясь к весу клинка перед боем:
— Я взял в руки меч в пять лет. И за все годы ни разу никому не уступил в официальном поединке. Должно быть, потому, что за этим стоят деньги моего отца, честь моей матери и моя собственная плоть, тайком иссечённая в кровь на тренировках. И если ты сумеешь одолеть меня такого…
— …
— …выйдет, что все эти долгие годы я потратил впустую, не замечая перед самым носом истинное божество меча. Тогда мне впору будет звать тебя не невестой, а своей наставницей и пойти к тебе в ученики.
За неприкрытым бахвальством последовала откровенная издёвка. Но недаром говорят: в бою нельзя терять бдительности. Насмехайся сколько душе угодно! Если одним поединком можно вырвать расторжение помолвки, какое мне дело до его колкостей? Слово «пари» потеряло всякий смысл: перед нами лежало настоящее поле битвы, дарованное самим ликом Надежды бога Джанеса.
— Смотри не вздумай отказаться от своих слов или пойти на попятную.
— Вот и давай свяжем друг друга словом — я ведь тебе тоже не слишком доверяю. Аранес Рудиг, а ты сама-то готова после поражения безропотно пройти моё обучение?
— Разумеется.
Наши взгляды скрестились без тени уступки, высекая синие искры. Едва прозвучало моё согласие, Саробан отступил на шаг и вытянул клинок вперёд, оставив левую руку за спиной. Он демонстративно давал мне фору, но упустить такой шанс из-за уязвлённой гордости я не могла. Выдернув клинок из земли, я привычно обхватила рукоять обеими руками.
Поединок, где на кону стоял разрыв помолвки, начался с моего стремительного выпада. Почувствовав мягкое дуновение попутного ветра, я очертя голову ринулась в атаку: хотелось решить исход боя одним ударом, не давая противнику пустить в ход хитроумные приёмы.
Однако я неслась вперёд, а он неподвижно ждал. В какой-то миг мне почудилось, что Саробан, даже не шевельнувшись, уже перехватил преимущество, и я торопливо развернула стопу, меняя направление удара.
Жилистая рука Саробана взметнулась, вскидывая меч. Клинок, которого я ждала снизу, сокрушительно обрушился сверху. Доли секунды хватило, чтобы я увела свой меч в ложную сторону.
Со свистом рассекая воздух, тяжёлый удар пришёлся по моему клинку; я не сумела удержать защиту, и выбитый из рук меч отлетел в сторону. Я перевела взгляд вслед упавшему оружию, а затем медленно подняла глаза. Сокрушивший меня Саробан стоял в точности в той же небрежной позе, что и в самом начале.
Всего один удар. Исход поединка решился с первого же короткого скрещения клинков.