Экстра 1

За звуком тяжелого удара — кто-то с силой швырнул увесистый предмет — последовал звонкий, хлесткий звук пощечины.

— Сдохни, умоляю, просто сдохни!

Вслед за этим раздался полный отчаяния вопль. Слушая эти крики, которые липли к барабанным перепонкам, словно промокшая от пота и сырости одежда в сезон дождей, ребенок смотрел сквозь тонкие прутья решетки.

Ему было лет семь, не больше. У мальчика были необычайно черные волосы, на фоне которых его светло-карие глаза казались еще более прозрачными.

— Вкусно?

Ребенок, красивый, словно хрупкая статуэтка, место которой на высокой полке, не отрывал взгляда от проволочной клетки для хомяков.

Распластавшись животом на холодном мраморном полу, он смотрел внутрь глазами, в которых, казалось, сияли звезды.

Это была клетка с розовыми прутьями, местами уродливо покрытыми ржавчиной. Однако, в отличие от жалкого внешнего вида, внутри всё было обустроено весьма уютно.

От мягкой подстилки из опилок пахло чистотой. В укрытиях, расставленных тут и там, чтобы хомякам было где прятаться, лежало много пушистого наполнителя.

Кормушка была доверху наполнена всевозможными орехами и сухофруктами, а в продолговатой поилке плескалась свежая, только что налитая вода. Глядя на эту комфортную клетку, подготовленную исключительно для одного живого существа, маленький Чи Су Ха невинно улыбался.

— Ха, ах, м-м...

За это короткое время разрушительный шум, сопровождавшийся швырянием вещей и воплями, незаметно сменился влажными стонами.

Эта метаморфоза была настолько естественной и привычной, что не только их ребенок, но и няня, вышедшая в коридор с открытой дверью, чтобы поговорить по телефону, восприняли эти звуки с абсолютно невозмутимыми лицами.

— М-м, ах, а-а!..

Тяжелое прерывистое дыхание и скрип мебели нарастали, становясь всё интенсивнее. «Анна, дорогая, Анна», — торопливое бормотание мужского голоса, раз за разом повторявшего имя женщины, которую он всё-таки привязал к себе, просачивалось сквозь полуоткрытую дверь.

— Вкусно?

Пропуская привычный шум мимо ушей, Чи Су Ха полностью сосредоточился на том, что происходило прямо перед ним.

В стоны, похожие на плач, то и дело вплетался кровавый, предсмертный писк.

Наконец, крошечное создание, отчаянно сучившее короткими лапками, испустило дух после долгой агонии.

Голова издавшего свой последний крик детеныша покатилась в опилки, а безвольное тельце растерзали мелкие острые зубы.

Почуяв запах крови — результат каннибализма их собственной матери в замкнутом пространстве клетки, — остальные детеныши забились под беговое колесо и задрожали от ужаса, пряча головы.

В отчаянной попытке не стать следующей жертвой, они отталкивали даже собственных братьев и сестер, силясь зарыться всё глубже и глубже.

— Ешь не спеша.

Мельком взглянув на бьющиеся в страхе пушистые комочки, Чи Су Ха зашептал матери, которая потрошила внутренности собственного детеныша.

— Их тут еще много...

Ешь медленно, тщательно пережевывай.

Стук. Этот звук раздался как раз в тот момент, когда мальчик произнес эти слова.

Чи Су Ха, не меняя позы, лишь приподнял голову. В его поле зрения попало лицо няни — он уже сбился со счета, какая она была по счету.

— А-ах...

Она выронила телефон. Было видно, как ее лицо стремительно бледнеет.

Переводя взгляд с происходящего в клетке на лицо мальчика, с которого мигом стерлась улыбка, молодая няня попятилась назад, в коридор.

Глядя на захлопнувшуюся с громким стуком дверь, Чи Су Ха равнодушно подумал:

Опять поменяют.

* * *

— Здравствуй. Меня зовут Хэ Джин, я подростковый психолог.

Хэ Джин, чей стаж работы в этом году достиг пятнадцати лет, смотрела на сидящего перед ней ребенка с мягкой улыбкой.

Мальчик, унаследовавший красоту родителей, и в особенности матери, чьи черты словно скопировали и перенесли на это юное лицо, был красив, как искусно сделанная фарфоровая кукла.

Невольно разглядывая ребенка, напоминавшего ей о блестящей юности ее старой подруги, Хэ Джин закончила свое представление с небольшим запозданием.

— В этой комнате ты можешь свободно выражать любые свои переживания и эмоции, Су Ха. Это место создано именно для этого. Ну что, давай сначала порисуем?

Мальчик по имени Чи Су Ха — имя, которое так подходило к его лицу, — явно отличался от других детей, попадавших в этот кабинет из-за проблем в поведении.

Он не совершал импульсивных поступков, не в силах совладать со вспышками агрессии, не проявлял ни враждебности к незнакомым людям, ни чрезмерной, навязчивой приветливости.

Тогда в чем же проблема? Оторвав взгляд от рисунка, который раскрашивал ее юный пациент, Хэ Джин посмотрела на лежащую рядом анкету.

Эта встреча, состоявшаяся благодаря тому, что она когда-то училась в одном университете с его родителями, вроде бы походила на обычную консультацию, но в ней крылась одна явная странность. Хэ Джин, вспомнив мертвенно-бледное лицо Анны, прокрутила в голове их предварительную беседу.

Анна рассказала, что ребенок наблюдал за тем, как подобранная им на улице хомячиха пожирает собственных детенышей.

И не просто наблюдал, а широко улыбался, явно получая от этого удовольствие.

— И дело не только в этом. Это мой сын, но он... он правда не такой, как все остальные дети. Клянусь тебе! В нем нет чего-то такого, что должно быть в каждом ребенке. В нем всё фальшивое. Да, фальшивое. Он словно... дьявол в человеческом обличье.

Бормотавшая это Анна, в отличие от прежних, блистательных времен, выглядела изможденной, словно увядший цветок.

Она всё еще была красива, но эта красота казалась лишь отголоском прошлого; Анна походила на растение, период цветения которого давно миновал, и теперь ей оставалось лишь покорно дожидаться, когда ее сорвут, просто влача свое существование.

Как ни крути, правильнее было бы проводить консультации и для родителей тоже. Но тогда Хэ Джин не смогла настоять на этом, услышав, что они уже посещают другого психотерапевта.

Хотя сейчас, оглядываясь назад, ей казалось, что даже эти слова были ложью.

— Я всё.

Вынырнув из своих мыслей, Хэ Джин повернула голову на голос мальчика и взглянула на рисунок. Ее расслабленное лицо вмиг окаменело.

Диагноз «антисоциальное расстройство личности», который ставят при неспособности к эмпатии и пренебрежении правами других людей, не ставится несовершеннолетним до 18 лет.

Во-первых, потому что в подростковом возрасте, до полного формирования личности, в силу особенностей развития могут проявляться самые разные модели поведения. А во-вторых, чтобы поспешным клеймом не навредить психике подростка, у которого еще так много шансов измениться.

Однако...

Глядя на рисунок, закрашенный сплошным черным цветом, что так контрастировало с тихим, спокойным лицом мальчика, Хэ Джин сознательным усилием воли попыталась разгладить морщинку между бровями.

Она заметила, что сидящий перед ней ребенок пристально, словно изучая, наблюдает за ней.

Отсутствие раскаяния. Склонность к обману ради собственной выгоды или удовольствия. Безрассудное пренебрежение собственной безопасностью и безопасностью окружающих...

Изо всех сил стараясь отогнать невольно всплывающие в памяти критерии расстройства личности, Хэ Джин попыталась сосредоточиться исключительно на рисунке.

— А это что?

Лишь спустя какое-то время, когда многолетний опыт помог ей вернуть на лицо прежнее мягкое выражение, она разглядела в самом низу закрашенного черным листа нечто иное.

— Что ты нарисовал?

— Хомяка.

— Хомяка?

— Да, я его выращиваю. Он мой.

Произнеся это, мальчик впервые сбросил свое неподвижное, кукольное выражение лица, и его черты озарились живой искрой.

— Я нашел его на помойке прямо в клетке, он ужасно дикий. Злится, даже когда я просто подхожу покормить. Но оказалось, она была беременна. Две недели назад родила детенышей. Целых десять штук. А, правда, теперь их восемь.

— И почему же их стало восемь?

Внутренне обрадовавшись тому, что ребенок сам заговорил о ситуации, упомянутой его родителями, Хэ Джин задала этот вопрос спокойным, обыденным тоном. В ответ мальчик, сверкнув глазами, радостно ответил:

— Мой хомяк их съел.

— Значит, хомяк, которого ты подобрал и выхаживал, оказался беременным, и из десяти родившихся детенышей мать съела двоих. Что ты при этом почувствовал?

Она по привычке резюмировала его слова, чтобы помочь пациенту взглянуть на свою историю со стороны, и ответ последовал незамедлительно:

— Мне было хорошо.

— Почему?

— Ведь мой хомяк наестся. И ртов станет меньше, так что ей не придется так тяжело кормить их молоком.

Мальчик игриво болтал ногами, а его красивые, похожие на стеклянные бусины глаза сияли.

— Я ведь принес только одного. И мой хомяк — только он один.

— ...

— Мне было радостно от того, что она вкусно поела.

Сказав это, мальчик снова улыбнулся.

Это была абсолютно чистая улыбка, не запятнанная ни единой пылинкой — улыбка, полная лишь искренней, неподдельной радости.