— Это вообще-то мой дом.

С губ Элейн непроизвольно сорвался слабый смешок. Он был прав. Это не особняк маркиза Берлуа, где по одному её слову все действовали слаженно и четко, а дом Декарда в Мадроу. Подумать только, единственное место во всем Люмьере, где она прожила всю жизнь, в котором она могла укрыться, оказалось здесь. Глядя на Элейн, потирающую лоб и вздрагивающую хрупкими плечами, Декард спросил:

— Ты свихнулась, Элейн?

— Быть в полном порядке в такой ситуации — значит не быть человеком.

Выдавила Элейн с тусклой усмешкой, на что Декард, подперев подбородок рукой, улыбнулся.

— Вот теперь ты мне нравишься.

— В чем именно?

— В том, что тебе больше не нужно притворяться рациональной в такой ситуации.

В голове Элейн живо всплыли события прошлых ночей. Отец, годами трудившийся ради укрепления королевской власти, был обвинен в государственной измене и уведен вместе с Леоном. В нынешнем положении единственным человеком, способным снять с семьи ложные обвинения и спасти их, была она, чудом сумевшая сбежать.

— Спасибо за прошлую ночь. Каким бы ни был процесс, благодаря тебе я осталась цела.

Когда Декард посмотрел на нее со странным выражением лица, Элейн моргнула.

— Что? Что это за лицо?

— Просто поверить не могу.

— Во что?

— В то, что Элейн Берлуа, одетая в мою рубашку, сидит на моей кровати и говорит мне «спасибо».

Только тогда Элейн резко опустила голову и обнаружила на себе его одежду. Вот, оказывается, почему Декард был полуголым.

— Но всё же, отдавать одежду, которую ты уже носил, это как-то чересчур, нет?

— Когда мы вчера вернулись, это была единственная нормальная одежда, что мне оставалось делать. Прачка еще не приходила.

Наблюдая за тем, как Элейн тщательно застегивает пуговицы, Декард спросил:

— Раз уж ты более-менее пришла в себя, рассказывай, что случилось прошлой ночью. С самого начала.

Элейн молча подняла голову и посмотрела на Декарда.

— Что у тебя с лицом? — на этот раз спросил Декард. — Выглядишь так, будто отчаянно терпишь, чтобы не сходить в туалет.

— .......

Элейн, молча глядя на ухмыляющегося Декарда, прикусила щеку изнутри. Если я заговорю, пути назад уже не будет. Добавится еще одна неконтролируемая переменная.

Но разве не я сама с самого начала выбрала эту переменную? Прошлой ночью я взяла его за руку, и то, что сейчас я прячусь в его логове — лишь продолжение этого. Дело не в том, верю я ему или нет, мы уже в одной лодке.

Элейн сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

— …Отец получил послание спустя много времени после ужина.

***

Ночь уничтожения семьи.

Элейн до поздней ночи работала в кабинете, разбираясь с документами. День расчета жалованья для служанок и лакеев всегда был суматошным. Она работала так усердно, что в глазах всё расплывалось — всё ради того, чтобы не допустить ни малейшей ошибки.

Грохот. Отец появился вместе со звуком торопливых шагов как раз в тот момент, когда она уже почти закончила работу.

— Элейн.

— Отец. Что случилось в такой час?

— Из дворца направляется королевская гвардия. Нам нужно срочно бежать.

Маркиз Берлуа был бледен как полотно, его дыхание сбилось. Глядя в налитые кровью глаза отца, Элейн отложила перо.

— Почему? Во дворце что-то произошло?

— Слушай меня внимательно, Элейн. На нашу семью донесли. Нас обвиняют в государственной измене.

Голос маркиза ужасно дрожал. Как и рука, которой он схватил Элейн за плечо, заставляя подняться.

— Что? О чем вы говорите? Отец, какая измена?

Волоски на затылке встали дыбом. Разве мой отец, будучи администратором, не готовил проект реформ для укрепления власти нынешнего короля? К тому же, государственная измена — удел тех, кто гонится за властью. Для моего отца, чьей единственной радостью в жизни было запереться в комнате и читать книги, это слово не имело никакого отношения.

— Отец. Для начала успокойтесь и толком объясните, что...

— Времени нет. Элейн. Быстро забирай Леона и прячьтесь. На заднем дворе ждет карета, садитесь в нее и отправляйтесь к дяде по материнской линии в Бельмар. Поняла?

— Что?

Вместо дальнейших объяснений отец подтолкнул Элейн к двери. Впервые за всю жизнь Элейн видела, чтобы её вечно невозмутимый отец так спешил. Маркиз Берлуа тут же в спешке покинул комнату, бросив, что ему нужно собрать документы.

— Поторапливайся, Элейн!

Элейн быстро шла, крепко сжимая узкий подол платья потными от холодного пота руками. Это был маршрут, которым она ходила каждый день, но по пути к спальне Леона она дважды свернула не туда.

— Леон. Леон..?

— Ха-а... ха... Сестра...

Лицо Элейн окаменело, когда она нашла брата. Леон, который после приема вечернего лекарства должен был крепко спать, тяжело и прерывисто дышал. Его лоб уже горел огнем. Элейн прикусила губу, увидев поднос, небрежно брошенный рядом с кроватью Леона.

— Куда подевалась Брика?

От вида Леона, мучающегося от лихорадки в полном одиночестве, в то время как та, кто должна была дать ему лекарство, бесследно исчезла, ей показалось, что вся кровь отхлынула к кончикам пальцев.

— Сестра. Наша семья правда... совершила преступление? Нас арестуют?

Вместо ответа Элейн холодными руками сама взяла лекарство. Пока она приподнимала Леона и осторожно поила его, её сердце колотилось с бешеной скоростью.

Грохот...!

Дверь с шумом распахнулась, и показалось лицо той, кого она искала. Это была главная служанка, Брика. Умная и исполнительная, та, кому Элейн доверяла.

— Брика. Где ты была, даже не дав Леону лекарство?

Казалось, служанка на мгновение замерла, увидев Элейн, но затем широкими шагами пересекла спальню.

— Мне нет нужды заботиться о жизни или смерти преступника, миледи.

— ...Что?

Рот Элейн приоткрылся. Брика грубым движением распахнула ящик комода Леона.

— Что ты творишь?

— Явно же, что жалованье за этот раз мне не видать, так что возьму хотя бы это.

В кончиках пальцев Брики блеснуло серебро. Увидев музыкальную шкатулку — единственную вещь, оставшуюся Леону в память о матери, Элейн резко вскочила с места.

— Брика. Воровство? Прямо у меня на глазах, что ты...!

То, что произошло в следующую секунду, было еще более невероятным. Брика с силой оттолкнула подошедшую к ней Элейн. Бах! Упав на пол, Элейн нахмурилась и часто заморгала. Это что, происходит на самом деле?

— Сестра...!

— ...Всё в порядке, Леон. Я в порядке.

Только когда Леон разразился сдавленными рыданиями, Элейн с трудом пришла в себя.

— Стой.

Она попыталась вырвать шкатулку у развернувшейся Брики, но справиться с силой огрубевшей служанки ей было не под силу.

— Пусти, а ну отпусти!

— Кх...!

Глядя на Элейн, грубо отброшенную к изножью кровати Леона, возбужденная Брика тяжело задышала.

— Это моя невыплаченная зарплата.

— Что за безумный бред? Тебе ни разу не задерживали жалованье ни на грош.

— Ха! Думаешь, легко было прислуживать такой малолетке, как ты? У меня нутро гнило от этого послушания! И чем ты собираешься расплачиваться за это? Даже такой дешевой побрякушки недостаточно!

Элейн до скрежета стиснула зубы. Музыкальная шкатулка, которую мать заказала у иностранного мастера, никак нельзя было назвать дешевой. Весь корпус был сделан из чистого серебра, поверх тонкого волнообразного узора красовался герб семьи Берлуа, по четырем углам крышки были инкрустированы сапфиры, а в центре сверкал искусно ограненный бриллиант. Но эта шкатулка была важна вовсе не из-за драгоценных камней.

— Брика. Это твой последний шанс. Если ты сейчас же вернешь эту вещь на место, я не стану привлекать тебя к ответу.

В стеклянном отделении внутри шкатулки лежал локон маркизы, свернутый колечком. Для Леона, потерявшего мать в таком юном возрасте и даже не помнившего её, это была единственная память о ней.

— Ха-ха! К ответу? Отвечать за грехи будешь ты, сговорившаяся о государственной измене со своим сумасшедшим папашей!

Когда Элейн, не в силах сдержаться, снова поднялась на ноги, Брика вновь грубо замахнулась на неё. Но Леон оказался быстрее. Загородив Элейн и используя подушку как щит, Леон сквозь слезы проговорил:

— Не надо... Брика... не бей сестру... умоляю тебя, пожалуйста!

— Ничего ей не говори, Леон.

Элейн, дрожа всем телом, схватила подсвечник с комода. Она не могла позволить, чтобы Леон умолял эту женщину. Но Брика не только не испугалась, а наоборот, держалась вызывающе.

— Что? Ударить меня решила? Ну давай, ударь, если сможешь!