— Декард.

В глазах Элейн, полных слез, полопались капилляры. Она прекрасно понимала, что направляет все стрелы своего провала на Декарда. Но остановиться уже не могла.

Она вооружалась логикой и притворялась идеальной, но на деле всё это было ложью. Элейн Берлуа отлично знала, что она — всего лишь неуклюжий, полный недостатков человек. И рядом с Декардом ей всегда приходилось сталкиваться с этой своей сущностью лицом к лицу, без единого шанса на побег. Словно перед ней внезапно поставили зеркало, когда она была абсолютно беззащитна.

И что раздражало больше всего — это она сама, раз за разом втягиваемая в его безумные выходки, хотя и прекрасно знала, к чему они приведут. Рядом с ним она не могла контролировать ничего. Как будто её затягивало в волну с головой, как будто она беспомощно следовала за смеющимся дьяволом, зовущим её посмотреть на что-то интересное. Элейн до безумия ненавидела эти ситуации, когда её бешено колотящееся сердце отказывалось ей подчиняться.

Кто ты вообще такой, Декард?

Кто ты такой, чтобы так ломать меня.

— У меня один вопрос.

Декард, шагавший сквозь толпу аристократов, расступавшихся перед ним, как расступаются воды, остановился. И медленно повернул голову.

Тук! Тук! Сердце Элейн забилось так яростно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Глядя на него, ожидающего её последних слов, Элейн до боли прикусила щеку. Видеть его спину, удаляющуюся неспешным шагом после того, как он разнес всё в пух и прах, — сегодня она видит это в последний раз.

— О твоей привычке лезть к тем, кто уже занят.

— …….

— Это наследство от твоей матери?

Декард молча смотрел на неё с абсолютно непроницаемым лицом. Из-за проливного дождя на небе не было ни единого просвета, и в его глазах тоже. Угасающие угли в камине лишь подчеркивали холод, повисший в спальне. Наконец Декард заговорил:

— Ты спрашиваешь, потому что хочешь услышать ответ, или потому что хочешь меня убить, Элейн?

Его золотистые глаза, обычно сиявшие как драгоценные камни, были тусклыми, словно свет внутри них погас. Элейн впервые осознала, что он может смотреть на людей таким взглядом. И только сейчас поняла, что их долгая связь наконец-то вот-вот оборвется.

— Просто сдохни, Декард.

— …Это всё, что ты хотела сказать?

— Убирайся из моей жизни навсегда, дьявол!

По щеке Элейн, кричавшей так, что на шее вздулись вены, скатилась одинокая слеза.

Бах! Дверь её спальни захлопнулась с оглушительным звуком. Зрители, наблюдавшие за её падением, наконец-то исчезли.

— Прошу всех разойтись, все по домам!

Слыша голос отца, прибежавшего с опозданием и пытающегося уладить ситуацию, Элейн рухнула на пол. Полевые цветы, валявшиеся на ковре, уже успели завянуть.

Скажите мне кто-нибудь, пожалуйста. Ведь это сон, правда?

***

— А-а!

Вскрикнув, Элейн резко подскочила на кровати. Давненько не было, и вот опять. Сколько же времени прошло с тех пор, как мне в последний раз снился этот кошмар?

— Ну и подъем у тебя. Шумный.

Элейн повернула голову. Развалившись на диване в вульгарной позе, Декард щедро намазывал хлеб маслом.

— Что тебе такое снилось, что ты залила слезами всю наволочку?

Это была не ложь, а чистая правда. Каждый раз, когда Элейн просыпалась от этого сна, ей приходилось проверять насквозь мокрую подушку. Элейн крепко вцепилась в одеяло и прочистила пересохшее горло.

— Где мы?

— Где-где. В моем доме, куда ты так отчаянно рвалась.

— …….

Особняк в Мадроу. Элейн медленно оглядела убежище Декарда. Первым делом она почувствовала запах. Запах старого дерева вперемешку со специями — должно быть, это въевшийся за десятилетия аромат заморских благовоний. Непривычный, но не отталкивающий, в нем даже чувствовалась какая-то необъяснимая теплота. Но, как и следовало ожидать от его дома, здесь царил беспорядок.

— Зачем ты поставил кровать в гостиной?

— Так удобнее.

В гостиной, где соседствовали кровать и диван, не было ни единого свободного метра из-за нагромождения мебели. С потолка свисала старая кованая люстра с наполовину оплавившимися свечами, а одна из стен была целиком задрапирована разноцветной тканью с экзотическими узорами. Разные цвета, разные паттерны — но, собранные вместе, они каким-то странным образом гармонировали друг с другом. Вдобавок ко всему, между кухней и гостиной не было двери.

— Тут что, была грандиозная драка?

Полуразрушенная стена выглядела так, словно в неё попала бомба. На хмурый взгляд Элейн Декард ответил с нескрываемой гордостью:

— Это я сломал. Так перемещаться гораздо удобнее.

— …….

— Хочешь на второй этаж посмотреть? Там спальня матери.

Декард небрежно кивнул в сторону лестницы. Судя по слухам, которые разносила Брика, обладавшая талантом добывать сплетни, мать Декарда, леди Исила, перед смертью завещала этот дом ему. Значит, она действительно здесь жила. Вспомнив её последнюю встречу в особняке Хеллкайзеров, Элейн сглотнула.

— …Позже.

— Когда просила спрятать тебя здесь, была такой смелой, а теперь вдруг совесть проснулась?

— Вот еще.

— Тогда ешь.

Декард протянул ей булочку, щедро смазанную маслом и абрикосовым джемом. Элейн молча смела весь теплый хлеб и выпила чай. Она была слишком голодна, чтобы отказываться.

— Удивительно, что ты не жалуешься.

— Я прекрасно понимаю, что не в том положении, чтобы привередничать.

К тому же, то ли из-за сильного голода, то ли еда, которую он дал, и вправду была на удивление вкусной. Слегка горьковатый чай был особенно хорош. Знакомый аромат.

— И то верно. Ведь Элейн Берлуа, спасая свою жизнь, дошла до того, что предложила мне свое тело.

Её вопрос тут же разрешился. Это был тот самый запах, который исходил от Декарда, когда он целовал её прошлой ночью. Я-то думала, он примчался, едва выскочив из душа, а у него, оказывается, было время попить чаю.

О чем, интересно, думал Декард Хеллкайзер, попивая чай в мотеле, перевернутом вверх дном после рейда поискового отряда?

Элейн представила Декарда, стоящего у окна. Колебался ли он до самого конца, идти ей на помощь или нет?

— Эх, если бы можно было, я бы с удовольствием продал это в желтую прессу. «Несгибаемая мисс Э., чья семья была уничтожена, плачет в объятиях человека, которого проклинала три года назад».

Элейн молча посмотрела на Декарда. Надо было прошлой ночью прокусить ему губы до крови.

— Газеты бы разлетались как горячие пирожки. Жаль.

— Я не проронила ни слезинки, о чем ты вообще говоришь?

— Элли. Сплетни становятся интереснее, только когда в них смешаны правда и вымысел.

Декард продолжил говорить, протирая лезвие меча:

— Может, правда написать им? Хотя большинство всё равно подумает, что я заливаю.

— …….

— История про тебя и меня всё еще остается их любимой закуской к выпивке.

У Элейн, тихо закрывшей и открывшей глаза, между бровей залегла морщинка. Она знала об этом и без его напоминаний. После инцидента на помолвке три года назад желтая пресса выпускала целые серии статей о них, читая которые Элейн приходилось распахивать окна посреди зимы и кричать беззвучным криком.

— И зачем тебе набивать карманы семьи Гордион?

Граф Гордион, основавший эту газетенку, сколотил на их скандале целое состояние. Пусть они и пытались скрыть имена, но Элейн была известна как «мисс Э.», а имя Декарда и вовсе печаталось без купюр. Но он, казалось, вообще не обращал внимания на произошедшее и расхаживал еще более нагло, чем прежде. И именно после этого его прозвали королем Мадроу — рассадника порока и преступности. Вернувшись с войны и окончательно обосновавшись в Мадроу, Декард стал любимой мишенью для желтой прессы, которая с упоением описывала каждый его шаг.

Людей забавляло поведение Декарда, который словно втаптывал в грязь авторитет герцогской семьи, и каждый раз, когда он ввязывался в очередные неприятности, они с удовольствием перемывали ему кости, оживленно обсуждая сплетни. Раз уж каждый его шаг обсуждали даже слуги в доме Берлуа, что уж говорить об остальных.

— Если продавать им статьи, они неплохо платят. Выдумка это или нет.

— Декард. Ты что... неужели настолько опустился?

Даже если он изгой в собственной семье, продавать статьи о себе же в низсортные газетенки — это уже слишком.

— Я просто пошутил, чтобы ты проснулась. Я что, сумасшедший? Делать одолжение этому старикашке.

Элейн сжала одеяло, а Декард, закинув длинную ногу на ногу, усмехнулся. Его поза — опершись локтем на подлокотник дивана и подперев голову рукой — в лучшем случае выглядела свободно, а в худшем — чересчур распущенно.

— Не мог бы ты накинуть рубашку?