Эйден был гениальным ребёнком.
Он с лёгкостью воображал любые ситуации и обстоятельства и вживался в них так, будто всё происходило на самом деле.
Глубина, недоступная даже взрослым актёрам, не говоря уже о детях.
После того как Иван ввёл Эйдена в свою труппу,
тот сразу же заключил контракты на участие в нескольких постановках.
Он покорил не только сердце Ивана, но и очаровал других режиссёров из его окружения.
Часть гонорара, и без того немалого для ребёнка, выплатили авансом.
— Эйден действительно талантлив, Мишель. Он станет великим актёром. Прямо как ты в молодости — сияет ярким дарованием.
Задача Милевы на этом заканчивалась.
Она отвезла Эйдена в особняк, сказала эти слова Мишель, которая казалась совершенно безучастной, и вернулась домой.
Она надеялась, что подруга поверит в талант Эйдена и будет поддерживать его.
И, вспоминая былую славу Мишель, хотела, чтобы та хоть немного воспрянула духом.
Вот почему она так сказала.
Мишель, услышав её слова, снова вспомнила о графе.
Он появился в её жизни в самый яркий период.
Его сердце пленил её блистательный талант на сцене.
И она подумала:
А что, если он снова увидит великий талант? Тогда он заинтересуется.
Сейчас Мишель не могла сиять на сцене, как раньше.
Но у неё есть сын.
Одарённый, гениальный актёр, как сказала Милева.
Мишель приняла решение.
Она сделает сына лучшим, чтобы привлечь внимание графа хотя бы на мгновение.
И в особняке Дербелл начался ад.
Мишель стала вести себя так, будто от игры Эйдена зависела её собственная жизнь.
Хотя он уже был блестящим юным актёром, в глазах Мишель сын был сплошным полем для исправлений.
— Не строй одно и то же лицо всё время.
— Не криви рот, когда плачешь. Это уродливо.
— Разве ты не можешь произносить слова чётче?
Десятилетний Эйден должен был быть безупречен в своей игре.
Мишель сопровождала сына на репетиции, следила за ним и давала обратную связь по каждому недостатку.
Но это не ограничивалось простыми замечаниями и требованиями исправиться.
Если Эйден не соответствовал её требованиям, она не давала ему еды, жестоко избивала или не давала спать.
Этот контроль постепенно распространился на всю жизнь Эйдена.
Эйден не мог читать книги, играть в футбол или шахматы — заниматься чем угодно, кроме отработки ролей, в свободное время.
Он должен был находиться в поле зрения матери и не мог свободно передвигаться.
Комнату Эйдена поставили прямо напротив комнаты Мишель — тоже по этой причине.
К счастью или к несчастью, благодаря тренировкам Мишель Эйден стал привлекать всё больше внимания.
«Лучший юный актёр, без дурных привычек и слабых мест... Кем же он станет в будущем?»
У любого актёра есть свои «коронные» выражения и жесты, которые безотказно работают на зрителя.
То, что, если неосторожно использовать, может наскучить зрителю.
Но Эйден, мать которого одержимо выискивала такие недостатки, обладал более безупречной техникой, чем любой взрослый.
Ни в подаче реплик, ни в работе с взглядом, ни в передаче эмоций — нигде не было неловкости.
Один известный режиссёр даже восхищённо назвал Эйдена «словно вылепленным машиной».
Машиной.
Если машина — это существо, которое слепо действует по заложенному в неё алгоритму, — то это было точное описание.
Эйдена вырастили машиной в руках Мишель.
Шло время.
Эйден стал подростком, и репертуар доступных ему ролей расширился.
Естественно, предложений стало больше.
А значит, начали появляться случаи, когда нужно было готовиться сразу к двум и более ролям одновременно.
Это было невероятным стрессом для Эйдена.
Трудно было погрузиться в одну роль, а тут нужно было переключаться между разными персонажами.
Совершенно естественная путаница и напряжение, но Мишель не позволяла сыну колебаться и выдавать неудовлетворительный результат.
Эйден должен был получать больше ролей.
Работать быстрее, усерднее, чтобы привлекать внимание.
И однажды.
Особняк к тому времени стал ещё роскошнее, чем в день визита Милевы.
Внешность Мишель тоже изменилась.
Она носила дорогие платья и украшения, а множество подобных вещей хранилось в углу её комнаты.
Всё это было заработано сыном, которого она воспитала и натренировала для сцены.
В тот день, как и всегда, она разглядывала себя в зеркало, перебирая жемчужное ожерелье.
Тук-тук.
Раздался вежливый стук в дверь.
По одному этому стуку Мишель поняла, кто пришёл.
— Войди.
Дверь открылась, и в комнату лёгкой поступью вошёл Эйден — в накрахмаленной рубашке и коричневом жилете, — и притворил её за собой.
— Идите ужинать, матушка.
Мишель подняла глаза от изящного ручного зеркальца и посмотрела на сына.
Длинные ногти застучали по задней стороне зеркала.
Звук был неприятным.
— Скажи это как Джеймс.
Джеймс Блэр.
Роль, которую играл Эйден в пьесе «Тихая выпускная церемония» — истории о временном учителе и учениках школы, стоящей на грани закрытия.
Проблемный ученик, подпитывающий аргументы в пользу закрытия школы.
Бунтарский, жестокий мальчишка, которого в провинциальном городке не любил ни один взрослый.
— Что?
Это было неожиданное распоряжение.
Эйден сам не свой переспросил, тупо глядя на мать.
Но ответа не последовало.
Растерянный от этой тишины, он спокойно посмотрел на мать — и встретил её ледяной взгляд, ничуть не изменившийся.
Прошло довольно много времени, прежде чем она жестом подозвала его.
Сложив руки, Эйден как можно медленнее подошёл к её столу.
Шлёп!
Его голова безвольно мотнулась в сторону.
— Джеймс не переспрашивает так тупо.
— ...!
Резкий, звенящий звук — трудно было поверить, что его произвела хрупкая женщина.
Держась за горящую щёку, юный Эйден пытался осознать, что только что произошло.
Щека пылала, а затылок леденел.
Что это было?
Розыгрыш?
Он онемел от абсурдности этой сцены, достойной дешёвой драмы.
Над бровями выступил холодный пот, по всему телу пробежали мурашки.
— Матушка.
— Ещё!
На этот раз ледяная ладонь обрушилась на другую щёку.
В ушах зазвенело.
Сердце бешено колотилось, гоняя кровь по всему телу — но оно было ледяным.
И только тогда Эйден понял.
Мать хотела, чтобы он вёл себя как персонаж, которого играл.
Это была не сцена, они не репетировали.
Но для Мишель это не имело значения.
Горький смех подступил к горлу, но это был метод, который выбрала Мишель.
У Эйдена не было выбора.
— ...Ха.
Эйден медленно поднял голову и посмотрел на мать.
Жестокие, ядовитые глаза.
Ни тени угрызений совести за то, что она ударила собственного сына по щеке.
В тот миг в нём всколыхнулся бунт.
Изнутри поднялось что-то искажённое.
— Можете оставаться здесь и голодать.
Это было грубо.
Какой ребёнок говорит так своей матери?
Выплюнув эти слова, словно пережёвывая их, Эйден тут же спохватился и взглянул на Мишель.
— ...!
На её лице сияла улыбка, которой он никогда раньше не видел — ослепительно красивая.
Смеющиеся глаза, белоснежные зубы, безупречно накрашенные губы.
Мишель была потрясающей красавицей, и этот момент любой назвал бы прекрасным.
И всё же Эйдену это показалось до жути странным.
Пугающим.
Как чудовище.
Не проронив ни слова, он с грохотом захлопнул дверь и поспешно спустился в столовую.
Словно убегая.
То, что даже этот поступок — полный бунтарства, как у Джеймса, — пришёлся Мишель по душе, Эйден узнал позже.
