Контент удален!

На мгновение мелькнуло окно.

Они шли так быстро, что она не успела заметить, к чему оно было прикреплено. Хотелось бы вернуться и посмотреть, но Кэролайн вспомнила, что только в присутствии Эйдена в образе она защищена от слуг.

— Держись рядом со мной.

— Зачем, противно же.

— Когда ты рядом, слуги меня не трогают.

— Да? Странно.

Они поднялись по лестнице, похожей на канатную, и открыли тайный проход под ковром. Джеймс высунул голову первым и поднялся — и оставшийся слуга увидел его.

Кэролайн инстинктивно замерла. Это был тот самый слуга, который уже гнался за ней и потерял её у Уилла.

— Прошу прощения, что помешал игре, хозяин.

Слуга сложил руки в почтительном поклоне и поспешно спустился по лестнице, исчезая.

Джеймс, увидев это, удивлённо присвистнул.

— Ого, что это было?

— Без тебя они бы меня убили.

— Если бы ты поднялась первой, было бы плохо.

Кэролайн потянула Джеймса за руку к двери её комнаты. Он уже собирался уйти, говоря, что до трёх осталось совсем немного, но она снова схватила его за рукав.

— Ай, ну что ещё.

— Ключ.

— Что?

— Ключ. Ключ от твоего дневника. Где он? Я нашла твой дневник в бассейне.

Джеймс прищурился, будто о чём-то задумался. Затем медленно освободил рукав из её пальцев и отступил на несколько шагов.

— Похоже, тебе не нужно его искать.

— Что?

— Он уже у тебя.

Что это значит?

Если бы он был у неё, она бы не спрашивала. От его туманных слов Кэролайн хотела переспросить, но Джеймс уже поднимался по лестнице.

— Тогда я пошёл!

— …Эй, подожди!

Кэролайн невольно крикнула ему вслед и поспешно закрыла рот. Смущённая, она вошла в свою комнату.

С каких пор.

Она уже успела сильно привязаться к личности Джеймса. Хотя Джеймс как таковой не существовал, и тело принадлежало актёру, которого она так любила — Эйдену Дербеллу.

Но кажется, Джеймс сможет мне очень помочь.

Он осознаёт, что это игра, и даже иногда помнит, что делали другие личности. И он сотрудничает с ней, так что будет полезен в трудных ситуациях.

Думая так, Кэролайн, поборов сон, села за стол.

— Но что он имел в виду, сказав, что он уже у меня?

Это казалось самым странным. Что такое Джеймс увидел, что решил, будто у неё есть ключ?

И где он может быть?

Кэролайн, на всякий случай, обыскала себя — карманы, обувь, складки одежды. Конечно, ничего не нашла.

Тогда в комнате?

Вряд ли кто-то тайком положил его сюда. В её комнату никто не входит.

Она не приносила сюда никаких ключей и не привозила вещей, связанных с Джеймсом.

Нет, ключ не может быть моим. Он же принадлежит Эйдену.

Кэролайн покачала головой и открыла сумку.

Фонарь, жёлудь, зеркало, ключ от комнаты Эйдена, который она получила от юного Эйдена.

Этот слишком большой для дневника.

Затем коробка с мятными конфетами, книга Уилла, колокольчик, очки, зелёное зелье и...

— А?

Кэролайн достала из сумки последнюю добавленную вещь — сувенир из «Тихой выпускной церемонии». Позолоченную ручку, которую Ровельян подарил Джеймсу в финале.

— Но это же просто сувенир.

Эта игра бесконечно ставит её в тупик. Вздохнув, Кэролайн уже собиралась убрать ручку обратно, как вдруг заметила кое-что.

Она отличалась от тех сувениров, что были у неё дома.

Гравировка, сделанная золотом и изящным почерком:

«Джеймс, всё, что тебе нужно, находится внутри».

Это звучало так, будто говорил сам Ровельян.

«Всё, что тебе нужно, находится внутри».

Прочитав это, Кэролайн словно в трансе начала разбирать ручку. Хотя сувениры и так дорогие, эта ручка с гравировкой из комнаты Эйдена стоила ещё больше.

Она сняла колпачок, повернула корпус.

И изнутри выпало...

— Ах!

Кэролайн в восхищении уставилась на продолговатый овальный предмет, который держала в руках.

Металл, инкрустированный мелкими драгоценными камнями.

Он лежал изящно, как пара палочек. Кэролайн раздвинула его, как ножницы, образуя крест, и потянула за утолщённую часть...

Щёлк.

Щёлк.

— ...Ух ты.

Перед ней оказался ключ, совсем не похожий на тот, что открывал чёрный дневник Эйдена.

На конце маленького белого камня висел крупный зелёный каплевидный самоцвет — доказывающий, что это ключ Джеймса.

Дневник.

Сегодня действительно удачный день. Она нашла и дневник, и ключ — сразу оба.

И оба принадлежат одной личности, так что они идеально подходят друг другу.

Несмотря на усталость, настроение поднялось. Кэролайн поспешно достала зелёный бархатный дневник Джеймса. Обложка, казалось, впитала влагу из бассейна. Она потянула за язычок замка наверху.

Вставила ключ в середину замка, похожего на мостик, который не давал книге открыться.

Щёлк.

С идеальным звуком, когда они совпали, она повернула ключ — и замок отделился от книги.

Что же там?

Кэролайн глубоко вздохнула и дрожащими пальцами открыла дневник.

Взрослые не понимают, как сильно они выдают себя. Все живут во лжи, так привыкли к ней, что даже не замечают, как выглядят в глазах детей. Ненавижу этого режиссёра, завидую тому актёру... Всё очевидно, но они притворяются добрыми.

Кажется, я понимаю, почему Джеймс так поступает. Если бы мог, я бы тоже выплюнул всё это в ванной и подрался на улице. Хотел бы схватить кого-нибудь за грудки.

Если подумать, Эйдену не нужно было жить в таком стрессе. Если всё это — игра, то всё — ложь. Мы жили, притворяясь, в мире лжи.

Записи в дневнике шли с перерывами. Иногда аккуратным почерком, иногда — не в силах сдержать ярость — резким и размашистым.

В начале были заметки о том, что Эйден чувствовал, играя Джеймса ещё в подростковом возрасте. Юному Эйдену все казались лицемерными.

Мишель Дербелл притворялась замечательной матерью, которая любит сына и всячески поддерживает его.

Режиссёры, с которыми он работал, были людьми, которые, вообразив себя художниками, пытались скрыть, как они используют других.

Он действительно много страдал с детства.

Конечно, она предполагала, что так и будет, раз он начал работать ребёнком.

Но читать о его конкретном опыте — о том, что он пережил и чувствовал, — было больно. Как сильно был измотан его разум?

Затем его записи постепенно начали меняться — их стал писать «Джеймс».

Он начал говорить об Эйдене в третьем лице, как о постороннем.

Осознав, что это игра, он начал использовать характерный для Джеймса резкий тон, полный сожалений о прошлом, отчаяния и самобичевания.

Его последняя запись была датирована двумя годами ранее.

Сколько же он был в сознании, понимая, что он в игре?

У неё закружилась голова. Больше двух лет Джеймс жил так.

Приходили бесчисленные игроки, повторялась одна и та же погода и события, они сыпали бессмысленными вопросами.

Это было за гранью злости — с ума сойти можно.