Так продолжалось муштра Мишель.
Чтобы «исправить» сына, который с трудом справлялся с ролями, она выбрала стереть Эйдена как личность.
Отныне в доме Мишель существовал только актёр, готовый выйти на сцену.
Какую бы роль она ни предложила, Эйден должен был вести себя как этот персонаж.
Мишель переоборудовала комнаты в особняке под декорации спектаклей, в которых играл Эйден, и снесла двери.
Чтобы ему негде было укрыться от неё.
Чтобы каждое место, где он находился, становилось средой для игры.
Если Эйден по ошибке или намеренно выходил из образа, его ждало наказание в той или иной форме.
Порка большой розгой.
Мытьё только ледяной водой.
Заточение в лабиринте, из которого нельзя было выбраться без помощи Мишель.
Результат, по словам Мишель, был «неплохим».
Сам Эйден тоже постепенно осознавал, что игра перестаёт быть осознанным действием.
Ему больше не нужно было прилагать усилия, чтобы сбросить оболочку «себя» и попытаться вжиться в роль.
Проще было думать, что роль просто перетекает в повседневность.
Такой метод игры сохранился и во взрослом возрасте.
Теперь у него не было ни слабых мест, ни ошибок, поэтому «наказания» Мишель больше не существовали.
И всё же Эйден продолжал жить в ролях и в пределах особняка.
В один день — Деймон, в другой — Стефан, в третий — Уилл.
Эйден Дербелл обожал блюда из помидоров.
Но Фридман, который в детстве то и дело получал тухлыми помидорами, ни разу не взглянул на них за всё время в особняке.
Убрав гардероб, полный светлой одежды, он стал носить только чёрные жилеты и брюки да белые рубашки.
Шаг стал шире обычного, походка — нарочито тяжёлой.
Привычка смотреть снизу вверх появилась незаметно, а аккуратно зачёсанные волосы он теперь укладывал довольно агрессивной помадой.
И однажды.
Умывшись ледяной водой и взглянув в зеркало, Эйден на мгновение растерялся.
Кто я?
Он с расширенными глазами опёрся о раковину и потёр веки.
Сознание вернулось.
Он Эйден Дербелл, кто же ещё.
Но что я делал до этого?
Словно издалека донёсся смутный зов.
Вопрос был прост: что он делал до того, как умылся?
Воспоминаний не было.
Почему?
Эйден поспешно подошёл к окну и отдёрнул плотные шторы.
Последнее, что он помнил, — ночь, время до двенадцати.
А сейчас...
Дзынь!
В комнату ворвался солнечный свет треугольным клином.
Холодный воздух, птичьи голоса вдалеке. Определённо утро.
Где он был и что делал всё это время?
И кем он был?
Воспоминаний не было.
По мере того как грань между Эйденом и его ролями стиралась и исчезала, в его сознании начали оседать отдельные персонажи, словно расщеплённые «я».
Как у каждого есть своё консервативное «я», немного ребяческое «я», чувствительное «я» — так и у Эйдена Дербелла в голове незаметно поселились все роли, которые он когда-либо играл.
Если днём он играл на сцене, то ночью просыпался как недавний персонаж.
И это касалось не только внутреннего мира.
Эйден бессознательно полагал, что даже когда он считает себя Фридманом, Деймоном или Стефаном, он всё ещё находится в процессе игры.
Поэтому, просыпаясь в образе персонажа, но в теле Эйдена, он шёл в гримёрку и приводил себя в порядок.
Укладывал волосы под роль, переодевался, а если нужно — наносил грим.
Возможно, дело было не в самой роли.
Для проснувшегося Фридмана отражение «Эйдена» в зеркале не было его настоящим «я».
Это был просто чужой мужчина.
Скучный на вид — не больше и не меньше.
Если Эйден твёрдо верил, что он — Фридман, то это было не чем иным, как возвращением к себе настоящему.
Дневной Эйден уже смутно догадывался о том, что с ним происходит.
По ночам он жил не собой, а ролью, так что ни разу не видел своего истинного состояния собственными глазами, но он знал, что с ним что-то не так.
Может, стоит бросить актёрство?
Тогда он сможет избавиться от этого психического расстройства?
А если после ухода ничего не изменится?
Как ему тогда жить?
Предложения Эйдену Дербеллу не прекращались.
У Эйдена не хватало смелости отбросить всё это и остановиться.
Сердце металось, но работа продолжалась.
Дни проходили в тревоге, словно телега, катящаяся под уклон без тормозов.
И однажды пришла шокирующая новость.
— Этого не может быть!
— Госпожа!
— Придержите её!
— А-а-а-а!
Бах! Дзынь!
Время обеда у Эйдена и Мишель Беллотты Дербелл всегда было тихим.
Мишель читала газеты о драгоценностях, культуре и сплетнях аристократов, а Эйден был погружён в свою роль, и им не было нужды разговаривать.
Слуги стояли по обе стороны стола, храня молчание.
Слышны были только звон приборов и звук разливаемого чая.
Но в тот день всё было иначе.
Мишель, как всегда, развернула газету.
Она всегда сначала просматривала новости о драгоценностях на третьей странице, а затем читала по порядку.
Прошептав слуге заказ на перидот, она взяла щербет и перевернула первую страницу — и увидела.
Некролог, напечатанный крупным шрифтом на первой полосе.
«Маллентайн Идиас Роман, граф, скончался от болезни...»
Этого было достаточно, чтобы свести её с ума.
В одно мгновение обеденный стол превратился в хаос.
Посуда и еда разлетелись по полу, стены и одежда слуг покрылись разноцветными пятнами.
Женщина, вопящая в припадке и швыряющая вещи.
И слуги, мечущиеся туда-сюда, пытаясь убрать учинённый ею беспорядок.
Грохот, звон, летящий во все стороны чай.
Глядя на это, Эйден улыбнулся.
В полном контрасте с матерью, вопящей, словно в неё ударила молния.
Он подумал, что эта сцена похожа на театр.
То ли комедия, чтобы рассмешить зрителя, то ли гротескная драма, чтобы вызвать ужас.
И Эйден был уверен:
Я не в своём уме.
Может, это семейное, подумал он.
Может, наследственное?
Мать, до сих пор цепляющаяся за мужчину, который бросил её беременной, и рыдающая при вести о его смерти.
И сын, который смотрит на это и смеётся.
Похоже, проблемы у обоих.
Я изначально был неправильным.
И, возможно, его мать — тоже.
Узнав о смерти графа Романа, Мишель быстро ослабла.
И без того худое тело исхудало ещё сильнее, и без помощи слуг она уже не могла подниматься по лестнице или гулять по саду.
Самым тревожным было то, что сознание Мишель начало путаться.
Ей не было и пятидесяти, но Мишель видела в Эйдене графа Романа.
— Любовь моя, ты пришёл?
Эйден с детства знал о своём биологическом отце.
О том, что тот бросил их и женился на другой аристократке.
Что, откупившись этим особняком, он больше не поддерживал с ними никаких связей.
Что он просто живёт где-то, где Эйден не знает, хорошо ест и благоденствует.
И что Эйден Дербелл до ужаса похож на графа Маллентайна Романа.
Зелёные глаза, карамельные волосы, стройная, но мужественная фигура, странно изящные манеры — всё это досталось от него.
Мишель это одновременно и любила, и ненавидела.
А теперь она полностью принимала Эйдена за его отца.
