К тому же...
Сам себе он был отвратителен — настолько отличался от того, каким был в детстве.
А Регина, встретившая его через десять лет, смотрела на него с брезгливостью и жалостью.
Даже когда он кричал и вёл себя грубо, внутри Фридман сгнивал заживо.
За десятки просмотров пьесы Кэролайн научилась это понимать.
Поэтому, наверное...
Кэролайн часто моргала.
Не знаю почему, но каждый раз, когда я вижу Фридмана, у меня такое чувство.
Как раненый зверь становится свирепее.
Каждый раз, когда Кэролайн видела Фридмана, который вёл себя жестоко, она испытывала к нему сострадание.
Поэтому и сейчас она не могла произнести свою реплику и просто смотрела на него.
— ...Ты...
Она уже открыла рот, чтобы произнести следующую фразу, но замерла. Следующей должна была говорить она, но Фридман опередил её.
Следующей репликой Регины должно было быть: «Почему ты так изменился?»
Но Эйден в образе Фридмана пропустил её и шагнул к Кэролайн.
Большая мозолистая рука указала на неё, как обвинение.
— Ты меня жалеешь.
Кэролайн сглотнула.
Даже когда реплика была пропущена, предупреждающий треугольник не появился.
Это значило, что даже её отклонение от сценария оставалось в рамках характера.
Что она не нарушила погружение Эйдена в роль.
— А, ну... я...
— Что? Не ожидала, что я так живу?
Фридман шагнул ближе, его голос был полон ярости.
Он подошёл почти вплотную, носки ботинок почти касались её обуви.
Кэролайн опустила взгляд и сделала шаг назад.
Зазор между её шлёпанцами и его ботинками снова сузился до ширины ногтя.
Ещё шаг назад.
Но Фридман снова придвинулся вплотную.
Когда это повторилось несколько раз, Кэролайн почувствовала спиной твёрдую стену.
Он полностью закрыл от неё свет, нависнув тенью, — и она ощутила насыщенный аромат, исходящий от него.
Запах роз и устриц — элегантный, но с мускусной нотой.
Очень сильный.
От Уилла пахло пудрой для грима, от Ипроса — лёгким фруктовым ароматом блеска для губ.
Она знала, что Эйден подбирал разные ароматы под каждого персонажа, но у Фридмана он был особенно сильным.
Неудивительно.
Ведь духи Фридмана даже выпускали как сувенир.
— Какое право ты имеешь меня жалеть? Чем ты лучше меня?
— Я не жалею.
Ответ был не вовремя.
Фридман взглянул на неё ещё более ядовитым взглядом.
Казалось, воздух застыл. Даже когда Джеймс смотрел на неё с вызовом, в его глазах не было такой пронзительной силы.
Мужчина, всегда говоривший учтиво. Спокойный и невозмутимый Эйден.
Куда он делся — теперь перед ней стоял человек, от которого дрожали руки, смотревший на неё так, будто вот-вот нападёт.
— Беглянка смеет меня жалеть.
— Я же сказала, нет.
[▲]
Почему?
Кэролайн уставилась на появившийся перед глазами треугольник.
Игра шла по сценарию. Тогда почему появился треугольник, предупреждающий об опасности?
Потому что я не говорю свои реплики?
Кэролайн зажмурилась и лихорадочно перебирала в памяти текст.
Нужно было произнести следующую реплику.
— Нет. Мне нужна твоя помощь, чтобы остаться здесь. Я та, кто просит помощи — как я могу тебя жалеть, Фридман?
Голос дрожал от спешки.
Но Фридман широко раскрытыми глазами неотрывно смотрел на её лицо.
Ах.
Он понял.
Кэролайн поняла по своему выражению лица: он увидел не Регину, а то, что было у неё в голове.
Не Регину, а её собственную жалость и сострадание. И теперь Фридман, стоящий перед ней, видел это.
Что же делать.
Она не актриса.
Погрузиться в Регину и вести себя как она было почти невозможно. И этот предел её игры впервые был раскрыт Фридманом.
Опасно.
На таком близком расстоянии инстинкт кричал Кэролайн об опасности.
Она подняла руку, чтобы оттолкнуть угрожающе приблизившегося мужчину за плечи, но её запястье тут же схватили.
— Ух.
Удивительная хватка.
До боли крепко.
[▲▲]
И перед глазами вспыхнули два треугольника.
Кэролайн, кажется, поняла причину.
От Эйдена, находящегося в образе, требовалось лишь одно — чтобы она подыгрывала его подготовленной игре. Чтобы она не сбивалась с заданных реплик и не давала волю эмоциям.
Но его состояние стало слишком агрессивным, выйдя за рамки реального сценария.
Вспыхнувший красный треугольник был настоящим предупреждением о её безопасности.
Что делать?
Дыхание перехватило.
В голове мелькнул образ того игрока, которому Фридман сжимал горло в тот день, когда Кэролайн узнала, что этот мир — игра.
Если добавится ещё один треугольник, у неё останется только одно сердце.
И что тогда?
Одно сердце означало, что у неё остался только один шанс.
А если исчезнет и оно...
Я не смогу продолжать игру.
Шансов больше не будет.
[▲▲]
Кэролайн снова взглянула на треугольники в правом верхнем углу.
Нужно успокоить Фридмана и продолжить сцену. Сейчас он слишком взвинчен и опасен.
Схваченное запястье болело так, будто вот-вот сломается.
— ...Больно.
Когда Кэролайн тихо застонала, Фридман вздрогнул и отступил на шаг.
Но на этом всё.
Он всё ещё был зол и продолжал угрожающе прижимать её к стене.
В тот момент.
Кэролайн заметила, что сумка внизу снова шевелится.
Что там?
Свободной рукой она нажала на сумку, заглядывая внутрь.
Пожалуйста. Пожалуйста, хоть что-нибудь...
Книга, ключ, фонарь, жёлудь, зеркальце, зелёное зелье и очки, и...
Мятная конфета.
Самое дешёвое лакомство, которое Регина и Фридман могли купить в детстве. Они ели его бесчисленное количество раз в те времена — предмет, проходящий через всю пьесу.
Ах.
Кэролайн достала из сумки мятную конфету.
И, воспользовавшись тем, что хватка Фридмана ослабла, оттолкнула его. Поспешно нажав на трубку, похожую на горку, она вытряхнула из зелёной коробочки плоскую овальную мятную конфету.
Увидев вещь, наполненную воспоминаниями, Фридман нахмурился.
Кэролайн ловко засунула конфету ему в рот.
Он попытался возразить, но поспешно зажал рот, чтобы конфета не выпала.
Сейчас!
Каково это — снова попробовать вкус мятных конфет, которыми они делились с Региной в детстве?
Кэролайн, пока мужчина растерялся, резко оттолкнула его.
— Подожди.
И, собрав все силы, бросилась бежать в свою комнату, которая находилась на другой стороне.
Хлоп!
Закрыв дверь и убедившись, что заперта, она только тогда опустилась на ковёр.
Слава богу.
К этому моменту треугольники уже исчезли.
Похоже, столь неожиданный поступок — скормить конфету разъярённому мужчине — снизил уровень опасности.
По крайней мере, я не нарушила характер Фридмана.
Кэролайн прижала руку к груди и глубоко вздохнула.
Она попыталась встать — и снова рухнула.
Ноги подкосились.
Эйден, с которым она провела больше недели.
Она была его давней поклонницей, видела его игру и привыкла к его повседневному облику.
Но видеть Фридмана в таком свирепом состоянии, даже страшнее, чем на сцене, — это было страшно. Высокий, крупный мужчина, повышающий голос, — естественно, это пугало.
Страшный Эйден — это что-то новое.
Встретиться лицом к лицу с той стороной, которую она видела на сцене, направленной на других, — ощущение было странным.
Ладно, соберёмся.
Кэролайн заставила себя встать и подошла к столу.
Она раскрыла блокнот, куда записывала всю полученную информацию, и добавила новые наблюдения.
Слишком глубокое погружение в персонажа может стоить сердца, даже если сюжет не продвигается.
И затем:
Если персонаж слишком углубляется в свою роль и это становится реальной угрозой для меня — сердце тоже может быть потеряно.
Как тот игрок с золотистыми волосами, которого Фридман сжимал за горло.
