Что растопило мое сердце, так это, пожалуй, не что-то великое и священное. Справедливость, за которую можно отдать жизнь, надежда, меняющая мир, или богатство в третьем поколении — все это тоже привлекательно, но я, Ян Джи Он, была простой девушкой из рабочего класса. Мое сердце растаяло от орхидей, которые кто-то заботливо выращивал, и от мужчины, который был неуклюж в объятиях. Его верхняя часть тела напряглась, не зная, что делать с девушкой, которая была намного меньше его.

То, что я, получавшая награды как примерная ученица, стала такой озорной, — полностью вина этого мужчины. Вина того, кто представил заботливо выращенные орхидеи как придорожные сорняки.

Мне стало жаль мужчину, который даже дышать толком не мог, и я разомкнула объятия. Лицо мужчины, прижатого спиной к двери, было настороженным, словно у зайца, внезапно разбуженного ото сна. Опустив руки, он просто стоял и смотрел, как я отхожу. Его кадык дернулся, когда он сглотнул.

— Можно воспользоваться ванной в спальне?

— ...Останешься ночевать?

Иногда его неожиданные вопросы выпускали в моем сердце тысячи бабочек. Сам же усадил меня в комнате, полной орхидей. А теперь напрягся с таким лицом, словно спрашивает: «Неужели ты согласишься?» Это трусость или наивность?

— А пижама у тебя есть?

— Нет.

— Одолжишь?

В его глазах, которые темнели, погружаясь в собственные мысли, зажглись звезды. Бросив мужчину, который рванул с места, как на спринтерской дистанции, я направилась прямиком в ванную. Розовая зубная щетка, нераспечатанная зубная паста, пенка для умывания известного иностранного бренда. Я представила, как он расспрашивал других, чтобы обставить спальню и ванную.

— Оставил снаружи.

Видимо, ему самому больше, чем мне, не верилось, что я останусь ночевать. Я ясно чувствовала его присутствие за дверью ванной — он словно караулил, боясь, что я сбегу. Наверняка прислушивался даже к звуку льющейся воды. Внезапно проснувшееся озорство дернуло меня за язык.

— А белье?

Я ожидала, что он просто вздрогнет, но снаружи послышался грохот падающих вещей. Следом донеслось ругательство, похожее на бормотание себе под нос. После глубокого вздоха, которым он, видимо, взял себя в руки, из-за двери неуверенно просочился ответ:

— В круглосуточном магазине продают?

Его познания в женских вещах, чистые, как белый лист, видимо, заканчивались на постельном белье и туалетном столике. Представить, как этот застенчивый мужчина выбирает женское белье, было невозможно. Сегодня я снова столкнулась с Кан Ы Тэ, который лишь прикрывался именем Чхве Джи Хан.

— Наверное.

Шум воды из душа заглушил звук его бегущих шагов. Раз уж так вышло, я решила помыть голову и даже воспользовалась жесткой мочалкой. Когда я смывала пену теплой водой, раздался стук. У него что, моторчик в ногах? 10 минут. Это рекорд для Книги Гиннесса.

— Оставил там же.

Видимо, он решил, что после покупки белья караулить под дверью уже невозможно. За звуком выключаемой воды последовала тишина, а затем удаляющиеся шаги. Щелк — закрылась и дверь спальни.

Благодаря этому я вышла из ванной освеженной. Первым делом мне захотелось посмотреть на белье, которое он купил. Целых пять бюстгальтеров с розовыми бантиками. Трусиков было всего трое — можно сказать, повезло. Я улыбнулась его щедрой заботе — он скупил разные размеры.

— Неужели в круглосуточном такое продают?

Я рассчитывала на дешевые трусы из супермаркета. Пока я сомневалась в качестве, которое тянуло на специализированный магазин белья, раздался стук.

— Нужно что-то еще?

Если я открою дверь в одном белье, он, наверное, упадет в обморок с открытыми глазами. Я, тоже не искушенная в таких делах, как благовоспитанная леди, надела белье и пижаму. Подвернув штанины пижамы в горошек, я открыла дверь.

— Ну как?

Белье подошло, а вот с размером пижамы он промахнулся. Увидев, что огромная пижама закрывает даже кисти рук, он слегка прикусил губу. Недовольство перфекциониста, проявляющееся в самых неожиданных местах. Боясь, что он велит мне немедленно переодеться, я замахала руками, как крыльями.

— Удобно и хорошо. Я люблю свободные пижамы.

— Завтра другую...

На этом он запнулся, покраснел и отступил на шаг. Значит, он хочет, чтобы я осталась и на завтра. Какая невинность, контрастирующая с окровавленным букетом в машине. И я каждый раз поддаюсь на это искушение, которое, возможно, было намеренным.

— Остаться и на завтра?

Тетя бы устроила скандал, узнай она об этом, но я уже взрослая, скоро заканчиваю университет. Мужчина, который почему-то появлялся в каждый мой выпускной сезон, словно подталкивая к взрослению, медленно моргнул. На этот раз даже тетя не смогла бы прогнать его с оскорблениями. Ведь он не Кан Ы Тэ, а Чхве Джи Хан.

И главное, на этот раз я запру тетю и маму в клетке своей совести, чтобы они не заставили меня уйти. Пусть они живут, достигая своих целей, а я буду жить, обладая этим мужчиной. Я не приму маминых слез и тетиных упреков. Я решила это, глядя на множество орхидей.

— А где будешь спать ты, оппа?

— В той комнате.

— Понятно.

Помахав друг другу руками, мы разошлись, и я осталась одна в комнате, где росли орхидеи. Выключила свет. Завернувшись в пахнущее цветами одеяло, как в кокон, я приготовилась к бессонной ночи. Так было до тех пор, пока умытый и сияющий мужчина не открыл дверь спальни.

— Спишь?

Мужчина, который быстро бегал и быстро мылся, вошел и сел на стул у туалетного столика. Развернувшись лицом к кровати, он встретился со мной взглядом. От его дерзкого поступка — прийти в спальню даже с невысушенными волосами — сон как рукой сняло.

— Не спишь?

— Спи.

— Там?

— Я говорю про тебя. Спи.

— А оппа будет спать там?

— Просто спи.

Он определенно думает, что стоит ему уснуть, как я сбегу вместе с орхидеями. Его глаза, единственный свет в темной комнате, были как лампочки, предназначенные только для меня. Вкл, выкл, вкл, выкл. Я хотела, чтобы этот свет, освещающий меня, горел как можно дольше. Я хотела провести эту холодную и одинокую сеульскую ночь с ним.

— Не спится. Спой колыбельную.

— ...Я не умею петь.

Не может быть, чтобы мужчина, подготовивший орхидеи, не подготовил колыбельную. Но он не шелохнулся, словно отказываясь делать то, в чем не уверен. Немного поупрямившись, я сдалась и закрыла глаза ради мужчины, который собирался провести ночь на стуле. Подушка была мягкой, как кашемировый шарф, который я трогала только в магазине из-за цены. Я начала притворяться спящей, выравнивая дыхание.

Час, может, два — такова была тяжесть времени, которое он терпел. Я, успевшая за это время мысленно слетать в Чховари, изо всех сил старалась не реагировать на его шаги. Мужчина, пахнущий ароматическими свечами, забрался на кровать.

Лег сзади и спокойно положил руку мне на спину. Его дыхание, не прикрытое одеялом, щекотало шею. Он ничего не делал, но лицо горело.

Поверив, что я сплю, его рука скользнула на талию. А затем переместилась вперед. Положив руку мне на живот, он начал похлопывать, словно убаюкивая.

Как он и признался, петь он не умел, поэтому колыбельная превратилась в мычание. В комнате с орхидеями плыла красивая мелодия без слов. Неужели он потратил четыре года, чтобы научиться тому, чего не было в его жизни? Теперь я поняла: его специальностью была не экономика. А «поимка нерешительной беглянки Ян Джи Он».

Мужчина, который изо всех сил шел от зимних похорон до спальни с орхидеями. Инстинкт подсказывал мне это без слов. Бог не дает третьего шанса. Если я упущу Чхве Джи Хана, меня ждут дни, полные сожалений.

Изображая, что ворочаюсь во сне, я перевернулась. Положила руку на окаменевшее тело мужчины, который даже дышать перестал. Бросив дорогую подушку, я выбрала его правую руку. Мужчина не сразу принял мое тело, которое идеально к нему прижалось. Он даже убрал руку с моей поясницы.

Я одна обнимала мужчину, горячего, как после солнечных ванн. Температура его дыхания, шевелящего мою челку, была теплой. Спустя время и с большой осторожностью его рука начала двигаться по миллиметру. Из всего возможного он выбрал погладить мои волосы. Словно не желая тревожить меня, беззащитную, он гладил и гладил только волосы. И это действовало лучше, чем подсчет овец.

— Спи сладко, Джи Он.

Трудно было понять, раскусил ли он мое притворство. Потому что, когда я проснулась и открыла глаза, его уже не было. Стул был задвинут на место, словно он хотел стереть даже факт своего присутствия.

Воскресное утро с мужчиной было ослепительно ярким. С кухни доносились звуки. Меню, над которым трудился мужчина, можно было угадать по запаху. Омурайс, соленый, как его слезы. Мое тело, для которого утренний подъем всегда был мукой, легко вспорхнуло с кровати.

Идеальное меню для первого свидания с Чхве Джи Ханом.