Время текло быстро. Кажется, только позавчера я видела, как хмурый охранник сметает опавшие листья на школьном дворе, а деревья уже стояли голые, лишь с голыми ветками. Почему-то мне стало не хватать того зеленого пейзажа, который встречал меня у входа в школу. А ведь я так хотела поскорее стать взрослой, уехать из Чховари и обрести свободу в Сеуле.

С тех пор как до Сунына осталось двузначное количество дней, взрослые, казалось, подняли еще большую суету. Раздавали рисовые пирожки тток, заставляли писать ободряющие письма младшим, которых мы даже в лицо не знали, проводили репетиции, чтобы мы обедали точно в то же время, что и на экзамене. Сами же третьеклассники разделились на тех, кто постиг дзен и отрешился от всего, тех, кто от тревоги стал болтливым, и тех, кто отчаялся и впал в уныние. Я не относилась ни к одним из них. Я не была болтливой, не достигла просветления и не унывала. Я чувствовала тревогу, но игнорировала ее; я нервничала, но при этом немного халтурила в подготовке. Сейчас меня больше занимала не какая-то математическая задача, а эта дорога домой, по которой я бежала. Я даже не успела попрощаться с друзьями, промчалась через школьные ворота и выбежала наружу. Внезапный порыв сильного ветра развевал мой шарф цвета форзиции. Топ-топ-топ — звук моих шагов по тротуару выдавал спешку. Только свернув в переулок и увидев вывеску пекарни, я замедлила шаг, чтобы успокоиться. Остановившись, я постучала в окно черной машины.

— Я пришла!

— Садись скорее.

Мужчина посмотрел на мои раскрасневшиеся щеки взглядом, в котором читалась легкая отстраненность. С того дня, как он признался, что его лицо в ужасном состоянии, наши отношения понемногу менялись. Во-первых, я стала оглядываться на него, как провинившийся ребенок. Я больше не могла спрашивать о старосте или о его работе, хотя собиралась. Потому что не хотела снова ранить его тем же самым.

Воспоминание о том дне, когда я избегала его, а он позвонил мне с голосом, полным такой боли, осталось во мне как травма. Когда я пришла к нему на следующий день, я увидела его слегка опухшие глаза. И то, как он был необычайно подавлен, молчал и только кивал в ответ на мои слова. Со временем наши отношения вернулись в прежнее русло, но какая-то неловкость все же осталась. Пытаясь заполнить эту брешь, я делала то, чего раньше не делала.

— Смотри.

Я принесла чапссальток (рисовые пирожки) и шоколад, которые нам раздали сегодня в качестве перекуса, не съев их сама. Мне показалось, что мужчина любит сладкое, поэтому я специально сохранила их для него. Он равнодушно тронул машину с места, мельком взглянул на угощение и тихо улыбнулся.

— Сама съешь.

— Ты же любишь.

— Я за рулем, руки заняты. Съешь сама.

Сам он говорил, что не злится, а просто немного расстроен, но именно в этом и было отличие. Как объяснить это чувство обиды от того, что он словно держит небольшую дистанцию? И тем более, если причиной тому мои ошибки и промахи. Не в силах выносить это чувство, я из кожи вон лезла, чтобы сократить это расстояние, даже если приходилось переступать через себя.

— А-а, открой рот. Это учитель дал только мне и еще паре ребят. Сказал, дорогой подарок.

Это была ложь. Учитель действительно дал это только мне и нескольким ученикам, но потому, что мы помогали ему с проверкой заданий в первом семестре. Мужчина с неохотой открыл рот, и я положила ему кусочек сладкого шоколада. Он несколько раз пожевал, и вскоре на его лице появилась мягкая улыбка.

— Вкусно.

— Правда же? Съешь еще.

— Что хочешь на ужин? Поучишься немного, поешь и поедешь.

— Угу! А, точно. Сегодня можно вернуться попозже. Я сказала маме, что буду заниматься до двух ночи.

И это тоже была ложь. Мама сегодня подрабатывала на заводе и вообще не придет домой. Услышав это, мужчина улыбнулся еще ярче и взял меня за руку. Сила его хватки и холод, исходящий от его ладони, притянули меня, как магнит.

Когда закончится Сунын, когда это большое дело останется позади, вся тревога, которую я чувствую сейчас, исчезнет.

Обязательно.

***

Ы Тэ достал разделочную доску и тихо готовил ужин. Раньше, когда отец ушел из дома, он тоже жарил яичницу и варил рис вместо больной мачехи. Рис получался разваренным, как каша, но его брат Ы Джу ел даже это, дуя на горячую ложку, и радовался.

Долгое время кухня для Ы Тэ была не местом для готовки, а просто местом, где можно выложить продукты и проверить, есть ли что поесть. Теперь же открывать холодильник, как обычный человек, доставать продукты на сегодня и готовить было для него настоящей радостью и достижением.

Сегодня он варил легкий яичный суп, чтобы успокоить желудок. Хоть Ы Тэ и не был еще мастером кулинарии, но от частой практики навык появлялся сам собой. Он готовил суп для Джи Он, которая жаловалась, что у нее горит внутри от слишком острого осьминога, съеденного на обед.

— Джи Он.

Стоило ему тихо позвать ее по имени, как ответ прилетел меньше чем через секунду.

— Да!

Услышав этот голос, полный чрезмерного энтузиазма, Ы Тэ беззвучно рассмеялся. Но вскоре, выключая газ, улыбка исчезла с его лица. Стоя в кухне, где мигал свет, Ы Тэ то радовался, то снова мрачнел.

Добрая Ян Джи Он. В те выходные, как только он услышал, что они не смогут увидеться, он припарковал машину недалеко от ее дома. Он просидел там весь день, запертый в салоне, наблюдая за ее домом, чтобы видеть, кто входит и выходит. Он знал, что это ненормально, но если бы не убедился собственными глазами, то, наверное, разбил бы голову о стену. В его голове постоянно всплывали навязчивые образы. Джи Он, уходящая гулять вдвоем с тем опрятным школьником. Джи Он, приглашающая его домой, где они вместе едят, обнимаются и засыпают. Джи Он, которая счастливее с ним, чем с Ы Тэ, и в конце концов говорит о расставании.

Но из дома Джи Он вышла только какая-то женщина, и никто туда не заходил. Однако Джи Он не брала трубку. Когда он звонил ей в последний раз, он решил: если она не ответит сейчас, он все бросит. И любовь к кому-то, и желание быть с кем-то. Это было слишком тяжело. Стоять на одном месте часами и караулить чужие ворота — разве это нормально? Его прежняя жизнь, в которой ничего не было, была по крайней мере спокойной. Но Джи Он, хитро прочитав его мысли, ответила. С того момента его слова были больше похожи на капризы, но чистая, как белый лист, Джи Он поджала хвост и извинилась.

«Прости». Это слово было как магия.

— Тебе еще много учить?

— А, нет. Почти закончила.

Она быстро убрала все со столика, села, скрестив ноги, и улыбнулась, обнажив зубы. Эта улыбка читалась так: «Я, которая так улыбается, безвредна, добра и безоговорочно слушаюсь тебя». Каждый раз, встречая эту улыбку, Ы Тэ не то что не раскаивался, а только взращивал свой дурной нрав. Попробуй еще немного. Сосредоточься на мне еще чуть больше. Метод был очень прост. Это существо, настолько наивное и доброе, что его впору делать музейным экспонатом, ловило каждый его взгляд. Само склоняло голову и шло в его объятия. Это доказывало, что холодность — более надежное оружие, чем нежность.

— Приятного аппетита.

Чему она радуется, чего боится, от чего дрожит. Чем больше Ы Тэ узнавал Джи Он, тем больше ловил себя на мысли, что думает не о том, как ее беречь, а о том, как ее привязать.

Когда Ы Тэ уставился на нее, даже не взяв ложку, Джи Он, снова начав нервничать, подцепила сосиску. Положила ее поверх его риса и выдавила улыбку.

— Спасибо.

— Ешь побольше.

Стоило ему отреагировать, как она, успокоившись, принялась за еду. Он слегка усмехнулся, делая вид, что не замечает, как она набивает рот рисом, раздувая щеки.

Это была ложь. Слова о том, что он сдастся, если она не возьмет трубку в последний раз. Сколько бы он ни пытался заглушить искренность условиями и угрозами, это порождало лишь злобные чувства. Приходилось признать. Ы Тэ был готов переломать себе конечности, лишь бы сохранить эту повседневность. Были области, где Джи Он было легко управлять. Например, скорчить недовольную гримасу и поставить ее в неловкое положение.

— Есть апельсиновый сок? С ттоком было бы вкусно.

— Погоди.

Предложив после еды поесть рисовых пирожков, Джи Он придвинулась к нему и положила голову на плечо. Видимо, стесняясь своей инициативы в тактильности, она покраснела и потерлась щекой о его плечо. Впервые она сама подошла и так прильнула, и сердце Ы Тэ забилось так, словно он мог умереть сегодня без сожалений.

— Мы же вместе поедим, да?

Ы Тэ молча обнял ее за талию и притянул к себе. Хотелось просидеть так весь день, держа ее в объятиях. Он коротко поцеловал ее в макушку, пока она, прижимаясь щекой к его плечу, издавала смешки в нос. Этого было достаточно, чтобы его сердце чувствовало себя вознагражденным. На сегодня с капризами было покончено.

— Апельсинового сока нет. Я сбегаю куплю.

— Тогда давай выпьем что-то другое.

— Я быстро.

Он хотел жить с Джи Он вечно, мирно, пока они не состарятся. Будут небольшие капризы, но даже они — лишь для того, чтобы получить ее сердце. Чтобы чистая и добрая Джи Он никогда не узнала. Так он и будет жить, в обычное время покорно исполняя ее желания.

Ы Тэ сел на подаренный велосипед и направился к супермаркету. Вспоминая, как она вышла проводить его с Хиндунги на руках и улыбалась, он с силой нажал на педали.

Зимний ветер казался щекочущим и мягким, как семена одуванчика. Переполняющее чувство, которое он испытывал впервые, словно благословляло его жизнь. Звезды в ночном небе казались зажженными для него, а чистый деревенский воздух поддерживал его вторую жизнь. Теперь он тоже мог быть на одной стороне с другими, жить, раздумывая о том, что приготовить на завтра. Даже если Джи Он изменится, он найдет способ снова приручить эту добрячку. Именно так.

— Эй, парень.

Он просто проехал мимо какой-то тени. Женщина, на вид лет сорока, окликнула его. Скрип, Ы Тэ затормозил и равнодушно оглянулся. Женщина, семеня к нему, была белой как полотно и открыла рот, словно ядовитая змея.

— Откуда у тебя этот велосипед?