У него было много времени и возможностей. Время, которого не хватило бы, даже если бы он только и делал, что берег и любил Сон У Хи, он потратил на то, чтобы мучить её и говорить гадости.
«Собираюсь сделать тебя своей любовницей».
«Ты жила довольно жалко. История про сестру, которая выросла озлобленной без родительской любви, куда интереснее. Расскажи лучше её».
«Здесь есть свободное место, можешь присоединиться».
Дже Хёк сходил с ума от сожаления о времени, которое уже не вернуть. Ему было невыносимо больно от того, что он не смог относиться к У Хи лучше.
Бах, он не понял, ударился ли об пол коленом или головой.
Он долго не мог подняться. С целыми конечностями он лежал, как калека, не в силах даже нормально дышать. Воздух не доходил до легких, а то, что удавалось вдохнуть, обжигало горло, словно огнем. Каждый судорожный вдох скручивал всё тело.
«Ты ублюдок, который даже дышать не заслуживает», — яростно обвинял его голос в голове, принадлежащий человеку с его собственным лицом.
И всё же Дже Хёк снова вставал. Сколько бы времени ни прошло, какое бы прошлое ни хватало его за лодыжки, как бы сильно человек в его голове ни проклинал и ни загонял его в угол.
Он должен был растирать руки и ноги Сон У Хи. Должен был менять воду в вазе в палате. Должен был поправлять простыню и подушку на кровати, где она лежала. Сколько бы раз он ни падал, он снова вставал.
— Так что сдавайся ты.
Дже Хёк нежно массировал руку У Хи, другой рукой кроша невыкуренную сигарету в мелкую пыль.
— Я не уйду. Буду здесь.
«А. Может, поэтому ты не просыпаешься?» — мелькнула мысль. «Потому что я тебе противен. Потому что надоел. Ты решила бросить меня даже таким способом и сбежать».
Потому что, сколько бы Сон У Хи ни отталкивала его, он продолжает липнуть, как пиявка.
— Решила вообще не открывать глаза? Я тебе так ненавистен?
Он спрашивал с горечью, но ответа не было.
«Тогда открой глаза. Встань и накажи меня. Не таким наказанием, а сама. До какой степени ты хочешь меня унизить? Я буду кататься по полу. Сколько захочешь. Прикажешь ползти — поползу, прикажешь лечь под ноги — лягу. Вставай, пожалуйста». Но эти слова тоже не достигали женщины.
Внезапно он задумался. Чей это грех, повлекший такое наказание?
«Я обручусь в апреле. До тех пор ты будешь просто способом убить время».
Мой грех, что я насмехался над миром и легкомысленно относился к любви?
«Тогда у нас с сегодняшнего дня первый день?»
Или твой, начавшийся со лжи?
«Я хотела рассказать тебе, когда взойдет солнце. Хотела рассказать тебе, как это было красиво, как таинственно… Давай в следующий раз посмотрим вместе… Хотела сказать тебе это».
И кого призвано покарать это наказание?
Тебя, закрывшую глаза и застывшую там, куда я не могу дотянуться, или меня, оставленного одного, жалко усыхающего?
— Всё нормально.
Что бы это ни было, я во всем виноват.
Вина в том, что не был нежнее. Вина в том, что считал женщину никем и обращался с ней грубо. Вина в том, что не понял, что это любовь, и вел себя высокомерно. Вина в том, что в итоге не смог защитить.
Поэтому, пожалуйста, спасите Сон У Хи. Я возьму на себя все наши грехи. Только дайте этой женщине благополучно очнуться и снова улыбнуться. Отдайте мне всё наказание, даже её долю.
Он молился об этом тысячи раз. Сегодняшний день не был исключением. Каждое мгновение он цеплялся за любого бога, умоляя и ожидая, когда Сон У Хи проснется.
И вдруг понял. Если бог — это существо, которое держит в руках твою жизнь и может её оборвать. Существо, которое удерживает чью-то жизнь в этом мире. Если в его мире и существует такой бог, то это только Сон У Хи. Значит, его бог — Сон У Хи.
Его бессердечный и жестокий бог.
Он помнил женщину, которая временами смотрела на мир с таким лицом, словно у неё не осталось никакой привязанности к жизни.
Ты лежишь так, потому что у тебя нет привязанности? Бросив меня вот так.
Его бог не слышал его молитв, и Дже Хёк временами мучился от желания убить всё, что попадалось на глаза.
Даже отправив семью Чан Дэ Су в ад. Даже планируя и осуществляя план, чтобы сбросить Чан Дэ Су и Мён Вон Чхоля в еще более глубокую бездну, гнев не утихал. Он предчувствовал, что однажды этот гнев задушит его самого. Потому что больше всего на свете он хотел убить себя — того, кто не смог защитить эту женщину.
— Сон У Хи.
И всё же живи. Ты должна жить. Куда ты денешься, доведя меня до такого состояния? Живи, пожалуйста.
В своем воображении он снова отдавал высокомерные приказы. Это было единственное, что мог делать оставшийся в одиночестве он.
Всё это время было ощущение блуждания в пустоте. Нет, не в пустоте, а в воде? Не знаю точно. Это казалось неважным. Просто чувство потерянности было знакомым. С какого-то момента У Хи жила, словно дрейфуя по жизни.
В этот раз она просто так же дрейфовала. Казалось, она плывет так уже очень долго. Действительно очень долго.
Можно было просто плыть дальше. В отличие от той реальности, здесь никто не мешал такой У Хи.
Не было врача, навязывающего обязанности и ответственность за жизнь, не было Мён Вон Чхоля, постоянно говорящего о мести. Не было отца и его семьи, царапающих и грызущих У Хи, и даже мама, полная обиды, не появлялась.
Воспоминания о них тоже стали тусклыми. Их лица, то, что они сделали с У Хи, больше не всплывали в памяти. Это был покой, которого так желала У Хи. Она не мучилась от бессонницы, её не беспокоил голод.
Не зная, где это, она хотела продолжать плыть, погруженная в это состояние. Казалось, теперь можно. Казалось, так она сможет достичь какого-то конца, к которому стремилась так долго.
Это было единственным, чего она хотела, поэтому У Хи расслабила тело и позволила сознанию угаснуть.
Нет, неужели это всё?
Это был маленький вопрос, возникший внезапно.
Кажется, было что-то еще, что нужно сделать. Что-то, что я точно хотела сделать.
Маленькие вопросы щекотали мозг.
Она отмахнулась. Хотела снова погрузиться в поток. Не хотела думать. Хотела только погружаться всё глубже и глубже вниз.
Но возникший однажды вопрос не исчезал, а продолжал пускать ветви. Эти непрерывно растущие ветви скребли что-то внутри У Хи. Снова и снова. Создавая тонкие трещины в тихом мире. Это раздражало. Почему это постоянно мешает мне? Надоедает. Как тот мужчина.
Тот мужчина.
Кто этот мужчина?
Вопрос внезапно разросся и вонзился в голову огромным клином. Насильно вытащил тело, которое уже уходило на дно.
В этот момент — шух! — тьма и вода, окутывавшие тело, обрушились вниз. Сознание выпрыгнуло на поверхность, словно его внезапно выловили из вечного океана.
Грудь болела. Горло горело, веки были тяжелыми, как свинец. И всё же она смутно чувствовала, как воздух с трудом проталкивается в легкие.
Свет, проникавший сквозь крошечную щель век, резал глаза. Даже горстка света кружила голову, не давая толком открыть глаза. Кончики пальцев рук и ног покалывало и ломило. Сознание было тонким, как нить. В голове было мутно, память не складывалась.
Даже дышать было невыносимо тяжело. Словно вся боль, копившаяся долгое время, нахлынула разом.
Больно. Тяжело. Не хочу просыпаться. Не хочу чувствовать боль.
В тот момент, когда она уже собиралась мучительно закрыть глаза, кто-то отчаянно схватил её за руку. Сжал её руку с силой и не отпускал. Из-за этого грубого вторжения У Хи не могла снова уснуть.
Но она не видела, кому принадлежит эта хватка. Уши были заложены, звуков не было слышно.
И всё же она знала. Это, должно быть, тот мужчина. Если открыть глаза, там будет тот мужчина — У Хи подумала об этом без тени сомнения.
Пока на неё накатывала застарелая боль, вместе с ней хлынули воспоминания и вопросы о мужчине. Они лились как дождь, смачивая ошеломленный, только что проснувшийся разум.
Почему-то сердце защемило от боли. То ли от того, что бремя необходимости снова жить было тяжелее ощущения самой жизни. То ли от того, что боль, нахлынувшая с опозданием, была мучительной.
Что бы это ни было, ей было просто больно, страшно и тоскливо.
В этот момент кто-то снова схватил её. У Хи не было сил сжать руку в ответ. Сила хватки, державшей её руку, была огромной, но сама эта рука мелко дрожала. Казалось, эта рука говорит ей: не уходи. Не покидай меня.
Тепло, исходящее от руки, дарило странное успокоение. У Хи по-прежнему не могла сжать его руку в ответ. Но рука, коснувшаяся её, не отпускала.
Казалось, пока они соприкасаются, всё будет хорошо. Даже если так больно, даже если она снова жива, даже если она такая, какая есть — всё будет хорошо. Возникла эта беспричинная уверенность.
У Хи с трудом выдохнула.
