Онлайн чтение книги Я молюсь, чтобы ты меня забыл Will You Forget Me
1 - 37

Глава 37

Машины в этой глуши водили только обитатели бункера. Водитель, который поспешно выскочил, чтобы открыть заднюю дверь, был одет в офицерскую форму.

«Если даже водителем работает офицер, значит, пассажир очень высокого ранга».

Однако из машины вышли женщина лет тридцати в шубе и с ярким макияжем и мальчик лет семи. Мальчик, с напомаженными волосами и в слишком дорогом для школы шерстяном костюмчике, выглядел так, словно собрался на светский прием.

Видимо, жена и сын высокопоставленного офицера. Я слышала, что некоторые чиновники и военные, укрывшиеся в бункере, привезли с собой семьи.

— Не знала, что дети из бункера тоже ходят в эту школу.

— В бункере детей мало, школу открывать ради них нет смысла. А так как их всего по одному-два на класс, нам не составило труда принять их.

Директор коротко объяснил ситуацию и отвернулся от окна.

— Пришел родитель, мне нужно выйти.

— Тогда и я пойду. Спасибо за чай и приятную беседу.

— И вам спасибо, фрау Леннер. До встречи.

Попрощавшись, я вышла из кабинета директора и увидела, что дама с ребенком уже в здании. Точнее, дама тащила упирающегося мальчика за шиворот, как нашкодившего щенка. Директор, привыкший к этой сцене, невозмутимо поздоровался.

— Доброе утро, фрау Хильдебрандт.

— Доброе утро, господин директор.

Дама отпустила мальчика и вернула приветствие с элегантной улыбкой. И тут же с суровым лицом отчитала сына, потиравшего шею.

— Томас, поздоровайся с директором.

Мальчик не поздоровался. Он попытался убежать, но офицер, стоявший позади, поймал его, ясно давая понять, что мальчик не рад видеть директора.

Дама, смутившись, снова потащила ребенка. Она остановилась перед дверью класса Йохана.

«Значит, этот мальчик — ученик Йохана».

Дама схватила за плечи снова пытавшегося сбежать сына и, глядя ему в глаза, сказала:

— Если не хочешь в школу, скажи, что не хочешь.

Это звучало и как приказ, и как мольба. Странно.

— ......

Мальчик был не менее странным. Ему сказали, что если он откажется, то может не идти, но он молчал, сверля мать взглядом. Дама смотрела на него в ответ, на мгновение ее лицо исказилось, словно она готова была расплакаться, но тут же стало снова суровым.

— Значит, молчание — знак согласия. Заходи. Немедленно.

Мальчик не сдвинулся с места, и в итоге дама постучала в дверь и втолкнула его в класс. Едва дверь закрылась, она устало вздохнула. Директор подошел к ней и что-то сказал. Я не расслышала, но, кажется, это были слова утешения.

Мне показалось, что это не просто обычный ребенок, который не хочет в школу. И тут я поняла: мальчик не произнес ни слова.

«Может, он немой?»

Вечером я спросила у Йохана:

— Что с мальчиком по имени Томас Хильдебрандт?

— Откуда ты знаешь Томаса, Лизе?

Из-за этого вопроса мне пришлось признаться, что я тайком приходила в школу. Йохан долго отчитывал меня за то, что я не дождалась перемены и ушла, не показавшись ему, и только потом я получила ответ.

— Он не немой. Он просто не говорит.

— Не говорит, но не немой?

— Он может говорить, но не хочет.

Оказалось, мальчик молчит только вне дома. Дома он не разговаривает с отцом, но с матерью и сестрой болтает без умолку.

— Фрау Хильдебрандт очень переживает, что из-за молчания его считают умственно отсталым, хотя он очень смышленый.

— Конечно, она переживает.

Каково ей, наверное... Теперь я понимала её резкое и отчаянное поведение.

— А причина известна?

— Точно не знаю, он ведь молчит, но, похоже, он боится мужчин.

Осенью, когда он только пришел в школу, он хоть и молчал, но ходил на уроки каждый день. Класс вела женщина. Но как только она уволилась, он перестал ходить.

— Даже если приходит, норовит сбежать, стоит учителю отвернуться. Поэтому теперь адъютант его отца дежурит у двери до конца уроков.

— Боже мой...

— Сегодня он тоже попытался сбежать, как только увидел меня.

Кажется, я видела этот момент. Когда фрау Хильдебрандт втолкнула его обратно и захлопнула дверь. Бояться даже такого мягкого человека, как Йохан...

— Если он так боится мужчин, наверное, у него есть плохие воспоминания?

— Скорее, дело в отце. Сегодня я разговаривал с фрау Хильдебрандт, и у меня сложилось такое впечатление.

Отец мальчика — генерал армии, второй человек в штабе. И семья у них потомственных военных. Этого достаточно, чтобы представить атмосферу в доме.

— Дом как казарма.

— Наверное. К тому же Томас — единственный сын, и его судьба была предрешена с рождения: стать блестящим офицером, как отец.

Но мальчик робкий, и, видимо, у него были конфликты с отцом. А теперь еще и переезд в бункер, кишащий страшными солдатами.

— Бедный ребенок. Что же делать... Ты должен показать ему, что не все мужчины страшные.

— Не знаю, откроется ли он мне, но я постараюсь.

— Кстати, тебе тоже не позавидуешь. Трудный ученик в первом же семестре...

— Он не трудный. Проблем не создает, просто молчит и пытается сбежать по-тихому. А так — тихий и смирный ребенок.

— Это хорошо.

— Трудная работа у тебя.

— У меня? Я просто убираюсь и вяжу, пропуская мимо ушей болтовню майора.

Я солгала, чтобы успокоить его, и тут же почувствовала укол совести, поэтому сменила тему.

— Ах, да! У меня есть подарок.

— Подарок?

Я указала на стопку бумаги у дивана.

— Майор дал мне кучу бумаги.

Майор действительно дал бумагу. Видимо, опасаясь утечки информации, он дал только чистые листы, ни одного исписанного.

— Просто так дал?

В голосе Йохана звучало недоверие. Он успокоился, узнав, что платой должны стать его сочинения, но всё равно выглядел обеспокоенным.

— Сказал, что если ты добьешься успеха, то бросишь меня, поэтому он помогает тебе.

— Чушь какая.

— Я тоже так думаю. Не знаю точно, зачем ему твои тексты, но лучше не показывать ему твой почерк. Я придумаю отговорку.

— Спасибо. Тебе приходится нелегко.

Йохан поцеловал меня и встал, подходя к дивану.

— Но он дал так много...

Стопка бумаги, которую Йохан поднял одной рукой, была толщиной больше моей ладони. Видимо, солдат, получивший приказ, перестарался. В любом случае, теперь у нас было полно бумаги.

— Отлично. Как раз бумага была очень нужна.

У многих детей не было денег на тетради, они писали мелом на грифельных досках.

Вечером мы сшивали листы нитками, делая тетради, и смеялись, представляя радостные лица детей. А потом вместе проверяли сочинения, представляя их кислые мины при получении оценок, и снова смеялись.

Проведя вечер за подготовкой к урокам, мы рано легли спать. Я думала, что всё обошлось, но Йохан, обняв меня так, что я не могла сбежать, задал вопрос, которого я избегала.

— Зачем ты приходила слушать мой голос? Ты же можешь слышать его каждый день, он принадлежит тебе. Зачем красться, как вор?

— Я же не могла ворваться посреди урока с криком: «Любимый, я пришла послушать твой голос! Не обращай на меня внимания, продолжай!»

Вопросов было два: зачем пришла и зачем подслушивала. Я ответила только на второй и поспешила перевести тему, пока он не повторил первый.

— И надо же было попасть именно на урок Закона Божьего. У тебя голос и так спокойный, как у священника, а тут еще и тема такая... Я почувствовала себя как в церкви на проповеди и задремала, слушая про то, что лень ведет к бедности. И тут меня застукал директор.

Наговорила лишнего от нервозности. Выглядело, наверное, подозрительно, но Йохан молчал. Я думала, он просто слушает, но...