Онлайн чтение книги Я молюсь, чтобы ты меня забыл Will You Forget Me
1 - 68

Сердце перестало биться, а вместе с ним прекратились и рыдания. Йохан, издав вздох, в котором смешались смирение и облегчение, легко подхватил мое тело, которое больше не сопротивлялось, и понес к кровати. Голова кружилась, но не от того, что я была в его руках.

«Никогда не болел туберкулезом? Тогда что за свидетельство об увольнении? Что все это значит?»

Ответ был только один. Я знала его, но поверить в это было невозможно. Я смотрела на Йохана, моля об ответе, но он, уложив меня в постель, собрался уходить, не проронив ни слова.

— Я принесу суп.

Я схватила за рукав мужчину, который как ни в чем не бывало говорил о том, что суп как раз остыл до нужной температуры.

— То, что ты сказал сейчас... что это значит?

— Съешь суп, и я все объясню.

Когда Йохан вернулся с тарелкой супа, я растерялась.

— Это слишком много...

Йохан не упускал возможности накормить меня побольше, зная, что я ем мало. Или, может быть, он просто не хотел говорить мне правду. Нет, этого не может быть. Хотя суп мне надоел уже после третьей ложки, я доела всё до последней капли. Йохан, убирая пустую тарелку, выглядел в высшей степени довольным. Эта его улыбка немного раздражала.

— Кашель у тебя сильный...

Я сдержала свое обещание, поэтому ожидала, что и Йохан сдержит свое. Но он просто принес ментоловую мазь, которую нам выдали, и хотел натереть мне грудь. Он собирается рассказать все только после того, как закончит ухаживать за мной? Или надеется, что я усну? С тревогой косясь на бутылочку с морфием, которую он принес вместе с мазью, я перехватила его руку, расстегивающую пуговицы на моей ночной сорочке.

— Йохан, ты обещал.

Йохан не пытался увиливать от разговора. Он послушно отложил баночку с мазью и посмотрел мне в глаза. Вздохнув и сказав, что не хотел говорить мне об этом, он понизил голос, чтобы никто, кроме меня, не мог подслушать, и признался:

— Свидетельство об увольнении — фальшивка.

Как только я услышала подтверждение из уст самого Йохана, шок, который я откладывала, накрыл меня с головой.

Ту-дум, ту-дум, ту-дум.

Сердце колотилось как безумное. Казалось, стоит мне кашлянуть, и оно выскочит наружу.

Подделка документов и уклонение от военной службы — это преступление, за которое, если поймают, немедленно отправят на передовую. Йохан совершил такой опасный поступок, совсем на него не похожий.

— Т-тогда ты вообще не ходил в армию?

Значит, клевета солдат о том, что Йохан, возможно, купил фальшивое свидетельство и откупился от призыва, на самом деле была правдой?

— А... я все еще солдат?

Но, судя по тому, как он пробормотал это про себя и погрузился в раздумья, это тоже было неверно.

— Т-тогда это значит...

Через мгновение Йохан с горькой усмешкой тихо подтвердил правильный ответ.

— Солдат, который не смог вернуться в часть по неизбежным обстоятельствам?

— Дезертир... ты хочешь сказать?

— Я тоже не хотел дезертировать.

Йохан пристально смотрел на меня, застывшую перед лицом страшной правды. Почему? Почему он смотрит на меня с жалостью? Он снова горько усмехнулся, поцеловал меня в лоб и замер.

— Лизе, почему ты дрожишь?

Он не мог не знать причины, но все же приложил ладонь к моему лбу.

— Холодная...

Убедившись, что дрожь не от жара, Йохан посмотрел на меня растерянным взглядом.

— Вот поэтому я и просил тебя ничего не спрашивать и просто делать так, как я говорю. Впредь ты будешь так делать?

Я, оцепенев от страха и даже не понимая, что обещаю, кивнула. Он еще немного посмотрел на меня, а затем притянул в свои объятия.

— Зато я не умру от гриппа, разве это не хорошо? Правда ведь? Думай только об этом. Не думай ни о чем другом.

Йохан пытался утешить меня словами, гладил мое дрожащее тело, пытаясь снять напряжение, но, видя, что ничего не помогает, вздохнул.

— Ты не волнуйся. Волноваться буду я.

Как я могу не волноваться?

— Пожалуйста, забудь то, что я сказал.

Как я могу забыть?

По указанию правительства, старосты деревень каждый день вели учет заболевших гриппом и выздоровевших. Только после того, как я поправилась, я поняла, что целью было не только не допустить проникновения зараженных в бункер.

Когда таких жителей, как я, у которых выработался иммунитет, начали принудительно привлекать в качестве сиделок в бункер.

Бункер тоже страдал от эпидемии. В условиях скученности инфекция распространялась еще быстрее.

Едва выбравшись из грузовика вместе с другими мобилизованными женщинами, я вздохнула под маской, увидев изменившуюся картину. Видимо, замаскированное под ферму здание на поверхности не могло вместить всех больных, поэтому во дворе разбили огромные палатки.

«Столько больных...»

Ошеломленная масштабом, я подбодрила себя:

«Ты справишься. Пусть ты не помнишь, но говорят, ты была медсестрой.»

Я твердо настроилась на работу, но это оказалось напрасным. Пациент, порученный мне, был всего один — майор Фелькнер.

То ли офицерам, имеющим отдельные комнаты, полагалась роскошь изоляции внутри бункера, то ли по другой причине, но меня снова вызвали в спальню майора.

— Из-за эпидемии дверь должна быть закрыта.

Солдат, который обычно сопровождал меня, тоже слег с гриппом? Солдат, приведший меня сегодня, был мне незнаком, но знал, что обычно дверь в спальню майора остается открытой, когда я там нахожусь.

Но сегодня ее нужно закрыть.

Надеясь, что снаружи подумают, что с больным ничего не случится, я вошла в спальню майора, и дверь за моей спиной тут же закрылась. Майор, лежавший в одиночестве на кровати, посмотрел на меня из-под руки, которой прикрывал лоб. К счастью, он был далек от того состояния, в котором мог бы выкинуть какой-нибудь фортель. Судя по бреду, который он начал нести, едва увидев меня, ему было совсем плохо.

— Лизе Айнеман, удивительно, что ты все еще здесь.

Он сам меня вызвал и теперь говорит такое. Микробы добрались до его мозга? Человек, который каждый день истязал свое тело и разум алкоголем, табаком и развратом, но оставался здоровым и острым как бритва, оказался бессилен перед болезнью.

— Кха...

Едва произнеся этот бред, майор зашелся в приступе сухого кашля. Не думала, что когда-нибудь почувствую к нему жалость, но в таком состоянии он выглядел жалко. Человеколюбие — основная добродетель медсестры. Любой больной заслуживает сострадания. К тому же, хоть майор мне и неприятен, я не желала ему смерти.

— Выпейте.

Я налила чаю в пустую чашку, затем сходила в медпункт за ментоловой мазью и протянула ее майору.

— Если натрете этим грудь, кашель утихнет.

Взгляд майора, переводившего глаза с баночки с мазью на мое лицо, поначалу был совершенно нормальным. Но затем в нем мгновенно вспыхнуло грязное желание. Даже будучи больным, майор с похотливой ухмылкой расстегнул пуговицы рубашки и распахнул ее. Он хотел, чтобы я сама натерла ему грудь.

Я не желаю ему смерти, но это... это действительно мерзко.

— Чего ждешь?

Я, сверлившая его взглядом, пошевелилась только после его понукания.

— ...Что ты делаешь?

— Наношу мазь на тряпку, которую взяла из шкафа с уборочным инвентарем.

Я не собиралась плясать под его дудку.

— Она чистая, еще не использованная.

— Чистая или нет, это половая тряпка.

— Тогда, может, полотенцем?

— Убери это.

Как он и приказал, я убрала тряпку и мазь и села на стул подальше от кровати.

— Если еще что-то понадобится, говорите.

Майор, следивший за мной глазами, снова ухмыльнулся и открыл рот, поэтому я заранее обозначила границы:

— То, что необходимо, а не то, что вы хотите.

Пф, — он фыркнул, помолчал, а затем снова заговорил:

— Если хочешь облегчить мои страдания... А, конечно, ты наверняка хочешь, чтобы я страдал, но все же есть способ облегчить мою боль.

— Говорите.

У меня было сильное предчувствие, что это ловушка, но я уже привыкла, поэтому спросила равнодушно.

— Сними.

Как и ожидалось. Я ответила ему лишь пристальным взглядом, сохраняя бесстрастное выражение лица. Но майор не сдавался и продолжал требовать раздеться, и, в конце концов, мне это надоело.

— Нет.

Майор снова подло ухмыльнулся одним уголком рта. Только тогда я поняла, что и это было ловушкой.

— О чем ты подумала? Эту идею я давно отбросил. Я имел в виду эту чертову маску, которая закрывает твое хорошенькое личико.

Он твердил, что вид моего лица придаст ему сил, и требовал снять маску. Я всю жизнь ходила с открытым лицом, скрывать его не было причин, но открывать его для откровенного услаждения чьих-то глаз было неприятно. Поэтому я упиралась, но майор не отставал.

— Ты уже переболела и выздоровела, тебе незачем носить маску. Сними сама, пока я не подошел и не снял. Если снимать буду я, не знаю, на чем я остановлюсь.

В кармане у меня по-прежнему лежал заряженный револьвер. Так что мне не было страшно, но раздражение доводило до бешенства. Слушать его безостановочную болтовню было невыносимо, а его хриплый голос раздражал еще сильнее. В конце концов, я сдалась и сняла маску.

— Ха...

Майор замолчал с таким видом, словно наконец-то смог вздохнуть. Я тоже вздохнула с облегчением, но ненадолго. Майор снова открыл рот.

— Жуткая зараза. Сердце разрывается от мысли, что ты перенесла такое.

Точно, микробы сожрали его мозг...

— Йохан Леннер тоже заболел гриппом?

И надо же было ему спросить именно об этом, причем взгляд его, в отличие от прежнего, стал острым. Я застыла на месте.