Онлайн чтение книги Я молюсь, чтобы ты меня забыл Will You Forget Me
1 - 67

Ба-бах!

Грохот, словно удар грома, сотряс небо, а вибрация, похожая на землетрясение, заставила содрогнуться землю под ногами. В тот миг, когда край черного неба окрасился багровым пламенем, кто-то за моей спиной отчаянно закричал:

— Авианалет!

И надо же было этому случиться именно сейчас.

— Лизе!

Мой охотник бросил свою добычу и помчался к жертве, которая, вскрикнув, осела на землю.

— Всем вернуться в бункер!

— Где подвал?!

— А-а-а!

— Не толкайтесь!

В амбаре за спиной смешались крики тех, кто пытался укрыться, и тех, кто бежал к бункеру, а по всей долине с опозданием завыли сирены воздушной тревоги.

Перед глазами без конца падали бомбы, озаряя всё багровыми вспышками, но я стоял на месте, не двигаясь с места, пока другие бежали в укрытие.

Свет смерти окрасил горы вдалеке.

Армия Фолкленда приняла другую долину за хребтом за место, где скрывается правительство, и обрушила удар туда. Благодаря этому Айзенталь остался невредим, но всех охватил страх, что в следующий раз целью станет наша долина.

Многие решили бросить родные места, возделываемые их предками веками, и уехать. Но никто не мог покинуть эту долину. Правительство и армия ввели строгий запрет на выезд из Айзенталя. Местные жители, которых принудительно привлекали к работам, знали расположение и внутреннюю структуру бункера. В глазах правительства все мы были потенциальными предателями.

В итоге никто не мог ни выехать, ни въехать без разрешения и надзора военных. Обмен товарами проходил только через блокпосты на дорогах, а вся переписка с внешним миром подвергалась жесткой цензуре.

— Кхе...

Но правительство, так тщательно перекрывшее путь людям, не смогло остановить заразу.

— Кхе, кхе...

Грипп, неизвестно откуда взявшийся, охватил весь континент. Говорили, что он распространился и на фронте, и теперь армия сражается не с врагом, а с эпидемией. В газетах об этом не писали, но слухи передавались из уст в уста и дошли даже до этой глуши. И в конце концов, зараза, передаваясь так же, из уст в уста, добралась и до меня.

— Кхе...

Я лежала на боку в постели, раз за разом проигрывая битву с кашлем, когда вдруг услышала треск ломающегося дерева. Я вздрогнула и подняла голову.

«Ох, нет!»

Замок на двери спальни, который я заперла на ключ, ломался под напором Йохана. В моем обессиленном теле вдруг проснулась энергия. Я вскочила, бросилась к двери и навалилась на нее всем весом. Дверь, приоткрывшаяся на толщину пальца, с грохотом захлопнулась обратно.

— Ха-а...

Чуть не открыл. Едва я расслабилась, почувствовав облегчение, как снова ощутила пульсирующую головную боль. Сил стоять уже не осталось, и я, прислонившись спиной к двери, сползла на пол.

Может, притащить сюда матрас и одеяло и лечь прямо здесь?

— Открой дверь.

Но у меня не было сил даже на это, поэтому я просто закрыла глаза, слушая молящий голос Йохана за дверью. Не было нужды наваливаться на дверь всем весом. Йохан больше не толкал. Он был достаточно силен, чтобы сломать замок голыми руками, так что мог бы легко снести дверь вместе со мной. Но он, видимо, боялся поранить меня, поэтому перестал ломиться и лишь умолял:

— Лизе, пожалуйста, не упрямься.

Обычно я уступаю Йохану почти во всем, но в этом вопросе я была непреклонна. Хотя нас разделяла толстая дверь, я все равно плотно прижала рукав ко рту, прежде чем крикнуть:

— Если хочешь, чтобы я поправилась, не пытайся меня лечить, а просто оставь в покое, прошу тебя!

У меня была веская причина говорить жестокие слова мужчине, который хотел ухаживать за мной.

Йохан не должен заразиться гриппом. Говорят, если человек, переболевший туберкулезом, подхватит этот грипп, туберкулез вернется. И смертность среди таких людей особенно высока — многие умирают от гриппа еще до того, как успевает развиться рецидив. Я слышала жуткие слухи, что в туберкулезной больнице в ближайшем городе пациенты начали умирать пачками, как только туда проник грипп.

«Йохан в опасности.»

Сегодня утром, едва почувствовав симптомы, я выпроводила Йохана и заперлась в спальне. Из-за эпидемии школу закрыли, так что Йохан не пошел на работу. Пока его не было, он сходил за лекарствами, которые правительство раздавало бесплатно, и только вернувшись, обнаружил, что я заперлась. Он долго уговаривал меня открыть, но я не поддавалась.

Я думала, он сдастся, но он попытался выломать дверь. Это было так не похоже на Йохана, что я до сих пор пребывала в замешательстве. Кстати, починка замка влетит нам в копеечку. От этой мысли голова разболелась еще сильнее, а Йохан за дверью снова начал уговаривать:

— Лизе, это ненадолго. Совсем чуть-чуть, только приоткрой. Я просто хочу передать суп.

Сквозь щели действительно потянуло аппетитным запахом супа, так что насчет еды он не врал, но то, что это его единственная цель, было явной ложью.

— Ты воспользуешься этим, чтобы войти. Мне не нужен суп...

Хотя пахнет так вкусно, что отказаться очень жаль...

— Просунь мне печенье под дверь.

Раньше у меня совсем не было аппетита, и я забыла запастись едой. Аппетита нет и сейчас, но время обеда давно прошло, и желудок давал о себе знать.

— Больному человеку нужно нормально питаться, а не печеньем...

За дверью послышался тяжелый вздох, шаги удалились, а затем снова приблизились. Через мгновение в щель под дверью просунулось печенье. Я съела его, но одной штукой голод не утолить.

Я уже хотела попросить еще, но Йохан, словно прочитав мои мысли, просунул еще одно. Я быстро схватила его и отправила в рот, а за дверью раздалось бормотание:

— Что за детский сад...

И все же он дал еще. На этот раз сразу два. Да еще и щедро смазанных яблочным джемом. Я съела и их, но от четвертой порции отказалась.

— Всё, больше не буду.

Не то чтобы я наелась. Просто от сухого печенья в горле пересохло, и кусок не лез. А из-за сладкого джема жажда стала невыносимой.

«Пить хочется...»

Я с тоской посмотрела на графин с водой на прикроватном столике.

«Если я встану, Йохан услышит и ворвется...»

Сомневаться не приходилось. Я решила терпеть жажду и осталась сидеть, сжавшись в комок у двери. Когда за окном снова пробил колокол на башне с часами, Йохан первым сдался.

— Я буду в гостиной, позови, если понадоблюсь.

Послышались удаляющиеся шаги. Затем звон посуды — видимо, он убирал на кухне. Только тогда я поверила ему и поднялась. Конечно, поверила не до конца, поэтому на цыпочках, крадучись, направилась к столику.

«Быстро попью и вернусь к двери. В этот раз захвачу одеяло.»

Я добралась до столика совершенно беззвучно.

— Йохан!

Но, как оказалось, не я одна умела скрывать свое присутствие. В тот момент, когда я потянулась к графину, дверь за спиной распахнулась, и на пороге возник Йохан.

— Не входи!

Но Йохан, не слушая меня, широким шагом вошел в комнату. В его всегда мягкой улыбке промелькнуло торжество победителя, и только тогда я поняла. То, что он послушно дал печенье и ушел, было ловушкой с самого начала. И щедрая порция джема была любезной хитростью, чтобы заставить меня встать из-за жажды.

Раньше, когда Йохан проявлял такую хитрость, мое сердце трепетало от неожиданности. Оно трепетало и сейчас, но причина была иной. Йохан казался чужим. Меня начала грызть тревожная мысль: а что, если тот честный до наивности мужчина, которого я знала, — всего лишь маска, а его истинное лицо совсем другое?

— Я не прощу тебе этот обман. Но если ты сейчас же выйдешь, так и быть, прощу.

Йохана моя угроза ничуть не испугала; он лишь усмехнулся, как будто я сказала что-то милое, и уверенно направился ко мне. Я, как загнанная в угол мышь, метнулась в угол. Закрыв нос и рот рукавом, я вжалась лицом в стык стен и закричала:

— Уходи! Уходи же, я сказала!

— Перестань. Ты уже сорвала голос.

Голос Йохана прозвучал прямо над головой. Его рука обвила мою талию, собираясь обнять. В ужасе я еще сильнее вжалась головой в угол и завизжала:

— Я-то не умру, если заболею, а ты умрешь!

— Лизе, этого не случится.

— Если ты умрешь, я тоже умру, хнык...

В глазах потемнело, и я разрыдалась. Рука, тянувшая меня к себе, замерла. Но Йохан не отступил. Прижавшись лбом к моему затылку, он продолжил умолять:

— Тебе правда не о чем беспокоиться. Пожалуйста, верь мне.

Но я не переставала плакать. Йохан, видимо, не зная, что делать, вздохнул, а затем наклонился к самому моему уху и прошептал:

— Я никогда не болел туберкулезом.