— Когда вы пришли? — поспешно спросила она, стараясь скрыть растерянность и невзначай заслоняя собой окно, чтобы он не заметил размахивающего в саду Джефа. 

"Нет, я ведь ничего предосудительного не сделала, но… если Честер увидит, что тот тип с садовыми перчатками машет мне рукой, боюсь, что не обойдётся без последствий."

— Что вы там разглядывали?

— А, увидела белку. В такую погоду — редкость, вот и смотрела, но она тут же убежала, — ответила она с невозмутимым видом, и Честер, к счастью, не стал расспрашивать дальше.

Тия, быстро смекнув, что им лучше остаться вдвоём, тактично покинула комнату.

— Ты уже всё закончил? — Разель, взяв Честера за руку, повела его к дивану, на что он ответил лёгкой улыбкой и послушно последовал за ней.

— Подумал, что стоит провести утро со своей женой, — заговорил он, наконец озвучив мысль, которую обдумывал по дороге. Дети теперь каждое утро были заняты уроками, и Честер решил, что вместо того, чтобы с головой уходить в дела, будет откладывать их до обеда и проводить утро вместе с Разель.

— Из-за того, что у детей занятия?.. Но ведь и после обеда ты ко мне почти не заглядываешь, — проговорила она вполголоса, и на её лице отразилась лёгкая обида.

Читая это настроение, Честер нежно провёл ладонью по её щеке.

— Обиделась?

— Немного… Я, наверное, слишком навязчива? — произнесла она с сомнением.

— Что ты, — мягко ответил он, останавливаясь перед ней. — Я только благодарен тебе. Всегда.

Ему было прекрасно известно, насколько непросто могло быть всё это для неё. Ведь Рафель и Эйнсия были не её родными детьми, а ребёнком его брата и дочерью близкого друга. Разель вполне могла чувствовать, что эти заботы не её ноша.

Но она ни разу не показала, что ей тяжело. Напротив, она принимала участие в жизни детей искренне, с теплотой и вниманием, порой даже большим, чем он сам. И, зная это, Честер не только ощущал глубокую благодарность, но и иногда вину за то, что ей, быть может, пришлось чем-то поступиться ради него.

— Мне жаль, если я возложил на тебя лишнее, — произнёс он, нежно поглаживая тыльную сторону её ладони, и в каждом его слове звучала искренняя признательность.

Он понимал, что имя «Рафелион» — тяжёлое бремя, и вполне могло оказаться непосильным для женщины, которая сама не имела к нему никакого отношения. Однако Разель ни разу не дала понять, что это её тяготит. Более того, иногда он даже ревновал к тому, с какой заботой она относилась к Рафелю.

— Я ни на секунду не считала его бременем, — тихо ответила она.

Разель мгновенно поняла, о чём он думал, и, слегка пожав плечами, с теплом добавила:

— Мы же семья.

Для неё Честер и Рафель были куда больше, чем просто близкие люди. 

Конечно, с юных лет она оставалась одна, потеряв родителей, и пусть супруги Фросье и окружили её теплом и заботой, она всегда чувствовала, что это внимание предназначено не ей, а Веразель, их настоящей дочери. Эти чувства не принадлежали ей по праву, и потому принять их полностью она не могла.

Но с Рафелем и Честером всё было иначе. Они были связаны с ней напрямую. Это были не узы, в которые она попыталась вписаться, не чья-то жизнь, куда она вторглась. Это была её история, её семья — настоящая, выстраданная, собственная. Именно поэтому они становились для неё особенно дорогими и неотъемлемыми.

Честер склонился и коснулся её лба своим, голос его зазвучал едва слышно, но с безмерной искренностью:

— Я даже не могу представить себе жизнь без тебя.

Разель ответила с лёгкой улыбкой, в которой отражалась та же глубокая привязанность:

— Я тоже.

Он чувствовал её тепло, её дыхание, и в эту секунду не нужно было ни слов, ни обещаний — всё было именно так, как должно. Это было счастье. Без лишнего.

* * *

— Чёрт… Чёрт побери! — Полин, не сдерживая раздражения, с яростью пнул ведро, стоявшее в углу сада. Лицо его налилось краской, а дыхание стало прерывистым и шумным, как у разъярённого быка.

— Почему вообще я должен заниматься всей этой чёртовой грязной работёнкой! — крикнул он с досадой, но тут же понизил голос и огляделся по сторонам, чтобы никто не услышал.

Сейчас он выполнял поручение госпожи Уотсон и наблюдал за происходящим в герцогской резиденции. Чтобы осуществить задуманное, нужно было досконально узнать устройство этого особняка. 

“Но, чёрт возьми, у меня же репутация и статус! Как я докатился до такой грязной работы?”

— Поставьте ведро на место, — раздался вдруг голос у него за спиной, заставив Полина вздрогнуть.

— Я про то ведро, которое вы пнули, — повторил всё с той же холодной прямотой голос.

Из-за кустов, где он до этого был скрыт, вынырнул Джеф, уставившись на Полин с неприкрытым возмущением. 

Несмотря на то, что он числился в рыцарском ордене, на деле ему перепадала лишь грязная работа, и вдобавок он ещё ухаживал за садом. С утра пораньше он собрал в одно место кучу сухих, рассыпавшихся от мороза листьев — и вот теперь ведро с этими листьями бездумно пнул какой-то самодовольный тип.

Полин скривился, посмотрел на Джефа с таким видом, будто перед ним воняло отбросами, и презрительно хмыкнул:

— До чего же дошло — уже всякая дворняга считает, что может мне указывать.

Он отлично знал, кто перед ним, и тем более не понимал, как такой чернорабочий осмеливается с ним заговаривать.

"Да этот выскочка и слова бы не проронил, окажись мы снаружи."

Полин с трудом сдержал раздражение, сверлил Джеффа взглядом, но всё же двинулся прочь, решив не устраивать скандал.

— Тебе надо - ты и убери, — бросил он через плечо.

Однако Джеф не собирался его так просто отпускать. Он шагнул вперёд и схватил Полин за плечо, остановив.

— Ты хоть знаешь, кто я?! — Полин с яростью сбросил его руку, сдерживая желание врезать в самодовольную физиономию. Были бы не в герцогстве — дал бы, не задумываясь, но здесь ему нельзя было рисковать. Любое внимание, любые подозрения — всё могло сорвать весь план.

— Считай, что тебе сегодня повезло, — процедил он, сплюнул на землю и, скривив лицо, ушёл прочь.

Оставшись один, Джеф шумно выдохнул и молча принялся сгребать рассыпавшиеся листья обратно в ведро. А затем вспомнил, как этот подозрительный тип всё утро ходил по саду, совсем не так, как обычные слуги.

Это поведение не могло не вызвать подозрений — особенно после того, как этот тип, заметив его, тут же сбежал. 

Джеф почувствовал, что обязан рассказать об этом госпоже. Хотя, если быть честным, решился он на это не столько из-за чувства долга, сколько потому, что хотел лишний раз заговорить с ней.

* * *

— Рафель, как прошёл сегодняшний дополнительный урок? — Эйнсия, только что закрыв книгу, повернулась к мальчику, который вошёл в её комнату.

Она вернулась с занятий раньше, так как её урок закончился раньше. Они оба занимались с госпожой Уотсон, но если Эйнсия уже имела опыт аристократического образования, то Рафель начинал с самых азов — ему требовались дополнительные занятия.

— Эйнсия... — Рафель тяжело подошёл и сел рядом с ней, на край кровати. Слова, которые он слышал от наставницы во время урока, снова и снова крутились у него в голове:

«Вы больше не должны вести себя как маленький ребёнок. Нельзя капризничать, проситься на руки к дяде и тёте. Они — не ваши настоящие родители. Не забывайте об этом».

— Мне теперь... нельзя больше обниматься с Разель... ой, с тётей? — спросил он еле слышно.

— Это миссис Уотсон тебе такое сказала? — Эйнсия обеспокоенно посмотрела на нахохлившегося Рафеля.

— Ага... ведь дядя и тётя — не мои настоящие родители...

Он мял пальцами край своей рубашки. 

Чем дольше продолжались занятия, тем чаще он начинал задумываться, прежде чем сделать что-то по зову сердца. Ему так хотелось прижаться к Разель, забраться к дяде на спину — но теперь казалось, что он не имеет на это права. Госпожа Уотсон ясно дала понять: эти люди не его родители и не станут потакать его детским прихотям.

Слова, сказанные с холодной строгостью, словно тяжёлым камнем легли на его маленькое сердце и не давали дышать.

— …Вот как, — только и прошептала Эйнсия.

Она не смогла утешить Рафеля. Она тоже училась у госпожи Уотсон и не могла позволить себе говорить что-либо, что шло бы вразрез с методами наставницы. К тому же Эйнсия была ещё слишком мала, чтобы ясно понимать, что правильно, а что нет. Для них обоих — и для неё, и для Рафеля — слова госпожи Уотсон были чем-то вроде непреложной истины.

— Если мне больше нельзя быть с ними… тогда что мне делать… — прошептал Рафель, и в его глазах засверкали слёзы.

В его памяти снова всплывали слова, услышанные, когда он выходил из комнаты госпожи Уотсон:

«Вы не можете вечно оставаться в доме Хейлосов. Вы ведь не родной сын Его Светлости. Так что с сегодняшнего дня вы должны вести себя соответственно, чтобы, покинув семью, не выглядеть жалко в глазах окружающих.»

Он не мог поверить, что однажды окажется вдали от дяди и Разель. Мысль о том, что он может потерять право находиться рядом с ними, даже не приходила ему в голову. Ведь они стали его семьёй. Если ему не позволят оставаться с ними… что тогда? Куда он должен будет пойти? Что ему делать?..

— Леди Разель… сказала, что ты не сможешь остаться с ними? — спросила Эйнсия, услышав его тихие всхлипы и обрывки фраз.

— Н-нет… — поспешно затряс головой Рафель. Он не мог рассказать даже ей. Потому что…

«Отныне вы должны держать свои чувства при себе. В противном случае ими воспользуются, чтобы причинить вам боль. Даже леди Эйнсия, Его Светлость и госпожа — никто не должен знать, что у вас на душе.»

Госпожа Уотсон велела скрывать свои чувства. Говорила об этом таким тоном, будто в противном случае случится что-то ужасное.

Поэтому он не мог поделиться с Эйнсией ни тревогой, ни болью, ни страхом. Всё это приходилось запирать внутри.

Тук-тук.

В дверь постучали, и в следующую секунду на пороге появилась Тия.

— Его Светлость и госпожа ждут вас обоих к обеду.

— Да, мы сейчас придём, — ответила Эйнсия, заметив, что Рафель продолжает молчать и никак не реагирует.

Когда Тия вышла, она первой поднялась с места и протянула Рафелю руку.

— Пойдём. Они же ждут.

— Угу… — еле слышно отозвался мальчик и безвольно вложил свою ладошку в её.

Словно ясное небо в его душе вдруг затянулось тучами — лёгкое, светлое чувство, что прежде наполняло Рафеля, теперь медленно гасло, затухая под гнётом тревог и страха.