Две недели спустя.
— Ну это уже чересчур, честное слово! — проворчала Тия, бросив газету, которую только что держала в руках. — Они что, решили до скончания веков шуметь из-за одной удачно подхваченной темы?
На первой полосе, раскинувшись крупным шрифтом, красовался заголовок: «Изнанка дома Хейлос».
— Угу, — без особого интереса откликнулась Разель и, отведя взгляд от газеты, подняла чашку с чаем.
С момента завершения суда прошло две недели, но газеты по-прежнему были забиты статьями о доме Хейлос. Писали обо всём — от злодеяний Луи Питера до интрижки Иорна с юной дворянкой и рождении бастарда по имени Биллииф. Истории сыпались одна за другой, и среди них встречались такие, где вымысел выдавался за правду.
— Вы и дальше собираетесь это просто терпеть? Может, стоит сказать Его Светлости, чтобы надавил через свои связи? — осторожно заговорила Тия, наблюдая за Разель, которая, как ни в чём не бывало, делала глоток за глотком.
Разель посмотрела на неё и спокойно поставила чашку на блюдце.
— Похоже, им давно хотелось всё это вылить наружу.
— Но всё-таки…
— Всё нормально. Это было неизбежно. Лучше уж сейчас, чем потом.
Ни Разель, ни Честер не обращали внимания на поток осуждающих статей в адрес семьи. Они не пользовались властью рода, чтобы подавить прессу. Единственное, чего они требовали, — исправления заведомо ложной информации.
— Это так обидно… — тихо пробормотала Тия. — Его Светлость и Вы ведь действительно чисты перед всеми…
Разель, утешая расстроенную Тию, мягко улыбнулась. И действительно, как она и сказала, трагедия Биллиифа была следствием поступков Луи Питера и Иорна. Но именно Честера, не имевшего в этом никакой вины, пресса делала виноватым.
Сказать, что это не обидно, — значит солгать. Но и прятаться вечно за этой обидой они не могли. Кто-то в конце концов должен был взять на себя ответственность, чтобы трагедия не повторилась. Разель и Честер ни на секунду не пожалели о своём выборе.
— О, кажется, Его Светлость вернулся, — сказала Тия, заметив за окном экипаж, остановившийся у особняка.
— Похоже, и сегодня не получилось… — Разель, как бы невзначай взглянув вслед за ней в окно, пробормотала с огорчением.
Раз Честер так быстро вернулся, значит, Биллииф снова отказал встрече с ним. Сейчас он отбывал пятнадцатилетний срок и должен был выполнить двадцать тысяч часов общественных работ в тюрьме при Императорском дворце. Если бы он продолжал отрицать обвинения, приговор оказался бы куда суровее, но, неожиданно для всех, Биллииф признал всё и заявил, что готов принять любое наказание — так он и получил относительно мягкий срок.
«Когда император зачитывал приговор, у Биллиифа было выражение полной отрешённости…»
Совсем не похоже на того, кто всего минуту назад с перекошенным от гнева лицом кричал в зале суда. Казалось, в его покрасневших глазах, устремлённых в пустоту, даже блеснули слёзы. Что он тогда чувствовал — знал только он сам.
Как только император огласил решение, Биллииф был немедленно заключён под стражу, и, вопреки прежнему буйству, вошёл в камеру спокойно и с достоинством.
С тех пор и Разель, и Честер снова и снова подавали прошения о свидании, надеясь увидеться с ним. Но каждый раз Биллииф отказывал, отвечая: «Нам пора жить своими жизнями».
Разель в каком-то смысле понимала его. Прошлого не вернуть. И молодость, которую он сжёг в погоне за местью, и погибшая мать — всё это осталось в прошлом. Простить дом Хейлос было для него неимоверно трудно. Так же трудно, как и семьям других жертв — простить Биллиифа.
Жизнь — это не роман.
Знаете, как бывает в романах: злодей, совершивший преступление, в конце концов раскаивается, проливает слёзы и, когда пострадавший осознаёт его искренность, прощает его?
В жизни такого не будет. Всё куда сложнее — годы боли, сплетение эмоций, запутанные отношения.
Но Честер, одержимый чувством вины, не мог просто отпустить. Он продолжал навещать Биллиифа. И пусть сегодня он снова не добился встречи — он не собирался сдаваться. Он будет приходить снова и снова.
А вдруг однажды Биллииф всё же передумает и согласится с ним увидеться?
Если это случится, между ними будет сказано многое. Очень многое.
Разель надеялась, что этот день наступит как можно скорее — и Биллииф, наконец, вырвется из ада, который сам же для себя создал.
— Госпожа, правда, что сэра Виктора изгнали? — спросила Тия.
— Да, это окончательно, — кивнула Разель.
Бывший глава рыцарского ордена, сэр Виктор, был навсегда изгнан из рыцарей дома Хейлос.
Разель и Честер не стали давить на его семью, не стали рушить его род — они ничего не делали такого.
Потому что для человека, посвятившего всю жизнь служению как рыцарь, исключение само по себе было самым страшным позором.
Разумеется, уволили и стражника, который впустил Биллиифа. Оказалось, проникновение в особняк было возможным из-за его оплошности.
После этого инцидента Честер провёл масштабную чистку среди прислуги, уволив всех, кто вызывал хоть малейшее сомнение, и начал набирать новых людей по рекомендациям надёжных лиц.
Скоро будет достроен новый особняк, придут новые люди. Так, в доме Хейлосов начинал дуть ветер перемен.
— Госпожа, к вам пришла маркиза, — раздался голос слуги из-за двери, сопровождаемый лёгким стуком, пока Разель была погружена в размышления.
— Сопроводи её.
Как только Разель отвлеклась от мыслей и обратилась к двери, та открылась — и вошла маркиза.
— Я принесу свежий чай, — сказала Тия. Затем поспешно поднялась со своего места и начала убирать чашки с чаем со стола.
— Попрошу тебя, — кивнула Разель.
— Тогда оставлю вас наедине, — сказала Тия и вышла из комнаты.
Разель, с радушной улыбкой, подошла к вошедшей маркизе и пригласила её присесть.
— Прошу, маркиза, садитесь.
— Я не помешала вам? — с лёгким беспокойством спросила гостья.
— Нет-нет, — мягко ответила Разель. — Просто увидела, что он вернулся, и посмотрела в окно.
— Вот как, — отозвалась маркиза с доброй, тёплой улыбкой.
Разель невольно улыбнулась в ответ — эта улыбка была в точности как у Эйнсии.
Хотя они не так уж много общались, в присутствии маркизы ощущалась какая-то необъяснимая близость.
— Я рада видеть вас такой бодрой, — сказала Разель с искренней улыбкой, заметив румянец на щеках собеседницы.
Когда они встретились впервые, та была бледна как полотно, словно жизнь совсем покинула её тело. А теперь выглядела здоровой и полной сил. Болезненная измождённость, пожиравшая её изнутри, исчезла бесследно.
Всё это — заслуга Эйнсии. Пробудив в себе способности к исцелению, она сразу же применила их на маме.
— Спасибо вам. Это всё благодаря заботе Его Светлости и вашей, госпожа. Искренне, — сказала маркиза и, с внезапной влажностью в глазах, крепко сжала руку Разель, лежавшую на столе.
Если бы не доброта герцогской четы, она, возможно, до сих пор не смогла бы подняться с постели.
На самом деле маркиз с супругой должны были уже давно вернуться в своё поместье. Но из-за дальнего пути от загородного дома до герцогской резиденции маркиза совершенно выбилась из сил и не могла позволить себе такую же изнурительную дорогу обратно.
Поняв это, Честер и Разель предложили ей остаться — и выделили комнату, чтобы она могла жить рядом с Эйнсией и спокойно поправляться.
Кроме того, чтобы обеспечить маркизе максимальное удобство, были приставлены слуги, организовано всё для её комфорта, привезены полезные для здоровья продукты, а также приглашён священник — чтобы Эйнсия могла в полной мере познать свою исцеляющую силу.
— Не знаю даже, как отплатить вам за такую милость…
— Милость? Что вы… напротив, это я благодарна вам, — ответила Разель, сжав руку маркизы в ответ. — В последнее время я так занята, что не могла как следует заботиться о Рафеле. Но благодаря вам моё сердце было спокойно.
— Благодаря вам я уезжаю с лёгким сердцем, — с благодарной улыбкой сказала маркиза. Её по-настоящему тронула деликатная забота Разель, которая старалась избавить её от любых хлопот.
— Уже завтра?.. — Разель с удивлением вскинула брови.
Она мысленно прикинула дату — и точно, завтра был день, когда маркизы с Эйнсией должны были отправиться обратно в своё поместье.
— Да. Время летит незаметно.
— Рафель, наверное, в слёзы ударится. Уже переживаю, — вздохнула Разель.
— Думаю, Эйнсия тоже будет плакать — от грусти и расставания, — ответила маркиза.
На лицах обеих появилось беспокойство. Им было тревожно за детей, которым предстояло расставание.
* * *
В это же время.
— Эйнсия, смотри! Это ты! — весело воскликнул Рафель, протягивая ей сжатую ладошку.
Дети проводили время в оранжерее. Зимой, когда из-за холода играть в саду было невозможно, для детей специально установили качели в тёплой оранжерее. Причём — сразу две, чтобы не ссорились и не ждали очередь.
Так оранжерея стала для них настоящей игровой зоной.
— Что это? — спросила Эйнсия, тормозя качели, на которых беспечно раскачивалась. Она спрыгнула и подняла взгляд на Рафеля, который уже стоял совсем рядом.
— Та-дам! — с довольным видом Рафель раскрыл ладонь, заметив интерес в её глазах.
На его крошечной ладошке лежал обыкновенный камешек, подобранный где-то в саду.
— Ты серьёзно? Камень? — нахмурилась Эйнсия и уставилась на него с возмущением.
Она-то думала, он принёс ей хотя бы цветочек… А тут — камень. Целый день у неё было тоскливое настроение, и теперь это разочарование обернулось раздражением.
— Нет! — Рафель замотал головой и поспешил объяснить: — Посмотри, он же беленький! И блестит! Прямо как ты, Эйнсия!
Эйнсия молча прикусила губу, не зная, что сказать. Такого ответа она точно не ожидала. Рафель всегда вот так — вдруг выдаёт что-то стыдное, да ещё с таким видом, будто ничего особенного не сказал. Слушать такое было неловко, а ему самому — хоть бы что.
Но, может быть, именно это — его искренность, прямота и привычка к нежности — и будут сильнее всего не хватать…
Эйнсия вдруг почувствовала, как глаза предательски наполняются слезами.
Весь день она наблюдала за Рафелем, выжидая момент, чтобы заговорить. Но как ни старалась, слова застревали в горле. Она ещё не была готова говорить о расставании. Но знала: промолчать — нельзя.
Пока сидела на качелях, её пальцы беспокойно двигались — то сжимались, то разжимались. И, наконец, она, собравшись с силами, тихо заговорила:
— Рафель… А как ты думаешь, что будет, если меня не будет?
— А? Почему тебя не будет? — удивился он.
— Просто… ну, если вдруг я исчезну… что тогда?..
— Почему «если ты исчезнешь»? — удивлённо переспросил Рафель, распахнув глаза так, будто подобное даже не могло быть возможным. Он смотрел на Эйнсию с такой безоблачной, искренней улыбкой, что она онемела.
— …Нет, ничего, — пробормотала она.
Под таким чистым, светлым взглядом Эйнсия не смогла вымолвить ни слова. Сказать, что завтра уезжает домой. Что они больше не смогут играть вместе.
Глядя в эти сияющие глаза, она просто не могла произнести эти слова. Потому что как только скажет — в этих глазах наверняка появятся слёзы. А Эйнсия совсем не хотела видеть, как Рафель плачет. Ведь тогда, возможно, и она не сдержится.
Когда-то она его даже не выносила… Но, пережив столько всего в герцогской резиденции, Эйнсия вдруг поняла: Рафель стал для неё настоящим другом, с которым она разделила самые тёплые воспоминания. Дорогим, незаменимым.
— Хе-хе, подарок! — с улыбкой до ямочек на щеках Рафель протянул ей камешек.
— Спасибо, — прошептала Эйнсия и крепко сжала круглый, маленький камень в ладони. Он хранил в себе тепло Рафеля — такое тёплое, что глаза снова заслезились.