Зайдя в душевую кабину, У Хён включил воду. На голову обрушился ледяной поток. Вода была такой холодной, что под такой впору было мыться разве что в самую удушающую летнюю жару.

Вода, пропитавшая его черные волосы, разбивалась о шею и плечи, стекая по широкой груди к косым мышцам живота.

Опустив голову, он зачесал назад намокшие волосы и откинул шею. Спрятав под веками темные, потерявшие блеск глаза, он грубо умыл лицо.

Смахнув воду с длинных ресниц, он открыл глаза. Хоть взгляд и прояснился, в нем по-прежнему не было ни капли эмоций.

Снова потянулись пессимистичные и унылые будни. Исчезло всё: и то, от чего сердце билось чаще, и то, от чего по спине пробегал холодок, и то нестерпимое желание сорваться с места.

Как машина. Добросовестно и ответственно выполняющая свои обязанности — и больше ничего. После скучного и тоскливого дня он возвращался домой, и единственное, что у него оставалось — это усталость.

День У Хёна превратился в череду ничем не примечательных будней, которые даже не стоило вспоминать перед сном, лежа в кровати.

Выйдя из душа, У Хён, вытирая мокрые волосы полотенцем, направился в гостиную. В полутемной квартире царила холодная атмосфера.

Бесшумно ступая в тапочках, он прошел на кухню, взял прозрачный стакан и поставил под кулер. Раздался тихий звук «дзынь», и стакан наполнился водой.

Единственным звуком в доме был гул моторов круглосуточно работающей бытовой техники; в остальном стояла всё та же привычная тишина.

Опустошив стакан, он вернулся в гостиную и тяжело опустился на диван. Незавязанный банный халат распахнулся, обнажив торс. У Хён глубоко откинул голову на спинку дивана и протяжно выдохнул.

Он прекрасно знал природу этой апатии. Она преследовала его как тень с того самого момента, как он открывал глаза утром, и до того, как засыпал ночью, уже несколько лет.

В последнее время всё чаще случались ночи, когда он не мог нормально уснуть. Он пытался снять физическую и душевную усталость хотя бы сном, но и это не помогало. Поэтому на работе он постоянно был на взводе.

После того как на выходных он отказался от предложенного семейного обеда — первого за полгода — Сим Ын Хе начала названивать ему без остановки, словно одержимая.

В один из дней, когда количество пропущенных вызовов на его телефоне приблизилось к пятидесяти, он ответил на звонок с мыслью, что даже сталкеры ведут себя не так навязчиво.

— Ах ты ж жестокий, бессердечный ублюдок! Ты точно такой же, как твой отец. Нет, ты еще хуже. Наверное, это и называется — ученик превзошел учителя?!

Сим Ын Хе царапала У Хёна одними и теми же словами, не меняя ни единой буквы. Единственное, что изменилось по сравнению с прошлым — теперь её слова больше не ранили его. В отличие от детства.

— Если я завтра умру, ты даже слезинки не проронишь. Так ведь? Ты из тех ублюдков, что даже не поклонятся моему портрету на похоронах. Разве не долг ребенка — прийти и навестить мать, если она болеет? Тебе меня совсем не жаль? Мало того, что муж бросил, так еще и единственный сын отвернулся.

То ли ей было обидно, то ли горько, то ли досадно из-за того, что она не может контролировать сына, которого десять месяцев вынашивала под сердцем. В её злобном, пропитанном ядом голосе слышался лишь гнев.

Пока они разговаривали, У Хён думал, что в каждом её слове есть доля правды.

Если она умрет, он не заплачет. Но раз уж придется играть роль скорбящего сына, он, наверное, поклонится гостям, а не её портрету. Да и судя по тому, как она беснуется, умирать завтра она явно не собирается.

Как и подобает сыну, решившему взять на себя роль неблагодарного мерзавца, У Хён в ответ на все её крики лишь молчал.

Иногда он и сам путался: кто он — хороший сын, ставший громоотводом для её эмоций, или плохой, просто ждущий, пока она сама не выдохнется.

Он ждал, пока закончится этот односторонний поток обвинений, длившийся больше десяти минут. Но внезапно заговорил сам, и отнюдь не потому, что в нем осталась какая-то неразрешенная обида.

— Сколько мне тогда было? Двенадцать?

Просто внезапно, на секунду, в голове промелькнуло воспоминание, и у него не было даже желания пытаться его отогнать.

— Когда вы впервые попытались меня задушить?

Ему просто было интересно, помнит ли она. Обычное любопытство, не более того.

В двенадцать лет дети уже многое понимают. А У Хён был умнее своих сверстников, обладал отличной способностью к анализу и поэтому повзрослел гораздо раньше.

Он старался вести себя еще более по-взрослому, принимая за комплимент слова о том, что он «развит не по годам». И единственным человеком, кого до дрожи пугала эта его взрослость, была его мать — Сим Ын Хе.

Поздно вечером, когда У Хён вернулся с дополнительных занятий, мать ни с того ни с сего набросилась на него и начала душить.

Он мог вспомнить это так отчетливо, словно это было вчера.

Остро подпиленные красные ногти и размазанная тушь.

Искаженное лицо — то ли плачущее, то ли смеющееся, — вытаращенные глаза и искривленные губы.

Тяжелое дыхание, от которого несло дешевым перегаром.

Хватка на горле становилась всё сильнее, а ногти глубоко впивались в кожу на затылке.

Кх... Кадык был сдавлен так, что он не мог сделать ни единого вдоха. Если бы он хотел жить, он бы со всей силы оттолкнул её. Но У Хён этого не сделал.

Обезумевшая Сим Ын Хе была похожа на монстра, потерявшего рассудок, и в своем сыне она видела мужа, Чха Джон Хо.

В тот день она узнала, что он не только изменял ей с девицей на семнадцать лет младше, но и что эта девица забеременела от него.

Хоть У Хёну тогда было всего двенадцать, он прекрасно понимал ту злобу, которую таила в себе его мать.

— Ты... ты до сих пор держишь на меня зло за это?

У Хён криво усмехнулся. В голосе матери слышалась лишь растерянность, но ни капли стыда или чувства вины.

— Тогда я была сама не своя, да и разве у меня не было на то причин? Ты с самого детства был вылитой копией отца и говорил совсем не как ребенок...

— В конечном итоге всё обернулось к лучшему. Используя жизнь сына как оружие, вы уничтожили еще не родившегося сводного брата.

— Как ты можешь так говорить!

— Просто констатирую факт. Я просто хотел узнать, помните ли вы.

— И что теперь? Из-за того, что мама сделала тебе больно, я должна на коленях ползать и умолять о прощении?! И тогда, и сейчас у меня никого нет, кроме тебя! Ты хоть понимаешь, благодаря кому ты получил всё это наследство?!

Даже в такой ситуации она не забывает о своих заслугах. В своей алчности — забрать столько же, сколько отдала, — его матери не было равных.

— Я не держу на вас зла, так что не переживайте. Просто детские воспоминания иногда застревают в памяти без всякого смысла, вот и всё.

Обида и ненависть имеют силу только тогда, когда к человеку еще остались хоть какие-то чувства.

— Тогда зачем ты сейчас заговорил об этом?!

Для него воспоминания того дня были лишь следом, который отпечатался в мозгу в период активного развития нейронов, и который просто не мог стереться.

— Потому что это забавно. Чего вы так много хотите от сына, которого когда-то сами пытались убить своими руками? Вам было бы гораздо спокойнее жить, если бы вы считали, что я умер еще тогда.

— Чха У Хён!! Да как ты смеешь! Неужели ты не понимаешь, как сильно мама тебя любит и бережет? Ты признаешь это, только когда я умру? Ты правда хочешь этого дождаться??

— Вряд ли. Вы, мама, проживете еще очень-очень долго. Возможно, даже дольше меня.

Под конец он, кажется, даже слегка улыбался. Мать, не в силах совладать с гневом, завизжала в трубку и впервые бросила её первой.

Между горькой усмешкой и издевкой была очень тонкая грань. У Хён, который словно пропустил сквозь себя этот забавный эпизод из недавнего разговора, поднял пустой взгляд и посмотрел на проигрыватель пластинок в углу гостиной.

Это было его единственным хобби. Всё началось со спонтанной покупки пластинки на барахолке в районе Чхонгечхон, когда он еще учился в университете.

Довольно дорогой проигрыватель последние несколько месяцев стоял без дела. Раз в неделю домработница протирала с него пыль, так что он хотя бы не был грязным. Да и ладно.

Учитывая его цену, в нем была и функция радио.

Наступил час, когда конец вчерашнего дня пересекается с началом сегодняшнего. В мыслях возник образ женщины, от которой он так осознанно пытался дистанцироваться.

Длинные волосы ей тоже, наверное, пошли бы, но короткая стрижка была ей безусловно к лицу.

Маленькое личико с правильными чертами, которые делали её то милой, то серьезной. Эта прическа идеально подходила к её ясным, выразительным карим глазам.

От волос, щекочущих её длинную белую шею под гладкой мочкой уха, лишенной даже крошечной сережки, исходил сладкий аромат шампуня.

А если подойти еще ближе — едва уловимый запах её кожи, который дурманил разум.

Воспоминания, всплывающие как остаточные образы, были больше связаны с обонянием, чем со зрением.

То ли поэтому... У Хён опустил взгляд. Точнее, на свой пах, где под тканью удобной домашней одежды, отбросив всякую гордость, напряглась его плоть.

У Хён насмешливо взглянул на свою головку, возбудившуюся лишь от одного аромата в воспоминаниях, и включил радио.

Несмотря на то что у «Полуночной колыбельной» был свой сценарист, в текстах программы то и дело проскальзывали идеалы и эмоции Чи Ён Су.

Слушая подобранные ею песни, У Хён думал о ней. Для него Чи Ён Су по-прежнему оставалась загадочной и безумно притягательной женщиной.

Иначе как объяснить то, что голос радиоведущей, который явно принадлежал не Ён Су, так живо преобразовывался в её голос, стоило ему только коснуться его слуха.

Следуя за потоком сознания, его непослушная рука сама собой потянулась вниз. И в этот момент его словно окатили ледяной водой — на него накатило небывалое дежавю.

Похоть мгновенно улетучилась, и он весь обратился в слух.

Радиоведущая Со Джон Ин читала стихотворение, присланное кем-то из слушателей.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver